— Кроме откатов, которые ты сама раскопала, — говорит он тихо. — Это было твоё.
Я молчу секунду. Это маленькое, но оно что-то делает со мной внутри.
— Да, — говорю наконец. — Это было моё.
Он слушает, как я слушала его, дышит мне в висок.
— За меня всегда всё решали, Кость. Всё. Где учиться, как одеваться, как себя вести, за кого выйти замуж. Меня ни разу, ни единого раза за двадцать два года, не спросили, чего хочу я. Я для них хорошая, удобная, красивая дочь. Кукла. Поставили на полку, нарядили, гордятся, показывают гостям. А что внутри куклы кто-то живой — это им и в голову не приходит. Кукле не положено хотеть.
— Поэтому ты сбежала в клуб в том платье, — тихо говорит он. — Которое ненавидел Илья.
— Поэтому. — Я киваю. — Но Илья — это отдельная история. Илья — это когда я первый раз попробовала выбрать сама. Думала: вот, мой выбор, мой парень, не родителями назначенный. Восемь месяцев. Я ему верила, как дура. Испекла пирог, представляешь? Я, которая в жизни к плите не подходила, научилась печь, потому что хотела сделать для него что-то своими руками, своё, не купленное. — Голос у меня садится, в горле сжимается. — А пришла без предупреждения, с дурацким пирогом в полотенце, — а у него на диване девица в его футболке. И, как потом выяснилось, не первая и не вторая. Пока я месила тесто и верила, он спал с кем попало. Я тогда даже не закричала. Просто положила этот дурацкий пирог на тумбочку в прихожей и ушла. До сих пор помню, как он там остался лежать, тёплый, в полотенце.
Костя молчит. Я чувствую, как каменеет его тело.
— Как его фамилия? — спрашивает он вдруг.
— А что?
— Ничего, — говорит он. Сухо, коротко. — Продолжай.
— Ты его хочешь найти?
Пауза.
— Нет, — говорит он. Пауза чуть длиннее, чем нужно. — Продолжай.
Я смотрю на него сбоку — на сжатую челюсть, на то, как ладонь у меня на спине стала тяжелее. Не верю. Врёт. И это, дикое дело, отчего-то согревает.
— Кость, не трогай его.
— Я ничего не сказал.
— Ты подумал.
Долгая пауза.
— Может, — говорит он неохотно.
— Не надо. Он уже наказан тем, что я ушла. — Я чуть придвигаюсь. — И тем, что я теперь тут. С тобой.
Что-то в нём отпускает. Чуть-чуть, не целиком.
— И вот тогда, — говорю, и это самое важное, ради чего я всё это рассказываю, — тогда я поклялась. Три дня ревела в подушку, а на третий день поклялась себе намертво: всё. Больше никогда. Больше никому не принадлежать. Не растворяться в мужчине так, чтоб от меня самой ничего не осталось. Не быть удобной, не быть куклой, не быть ничьей вещью — ни родительской, ни мужниной, ничьей. Быть собой. Своя жизнь, свой выбор, свой воздух. Хоть какой-то, хоть кусочек, но мой.