— Слышишь себя? — смеётся он. — Ты прямо архитектор.
Я улыбаюсь. И это не кукольная улыбка — живая, неожиданная для меня самой. Потому что мне правда чуть интересно. Несбывшийся архитектор ворочается где-то внутри и тянется к пустым комнатам, к плану, к тому, как может быть.
— В детстве хотела быть архитектором, — говорю. — Меня отговорили.
Глеб смотрит на меня серьёзно, без снисхождения.
— Поздно не бывает, — говорит. — Есть курсы, дизайн интерьеров. Если хочешь — найдём.
Я смотрю на него. Он говорит это спокойно, без пафоса. Как говорят о чём-то реальном, а не как делают предложение, от которого ждут благодарности.
— Подумаю, — говорю.
Он ходит за мной и сияет, как именинник. Соглашаюсь поехать к его родителям на выходные. Сама звоню ему вечером — не он мне, а я ему. Сама. В первый раз.
— Лада? — В его голосе — удивление и что-то ещё, мягкое. — Всё в порядке?
— Да, — говорю. — Просто так позвонила. Захотелось.
Пауза. Потом:
— Ты знаешь, как это приятно, — говорит он. Тихо. — Когда «просто так».
— Угу.
— Ты так оттаяла в последнее время, Ладочка, я просто счастлив.
Я говорю себе: вот она, моя нормальная жизнь. Вот мужчина, с которым я не задохнусь насмерть. Может, Саша права. Может, надо просто отпустить этот гибельный костёр с Костей и выбрать тихое тепло — выжить, пусть пресно, пусть без огня, зато живой, зато целой, зато не по кускам.
Но я вру себе. Не до конца ради воздуха я это делаю.
Я делаю это и назло. И в этом стыдно признаться даже себе, ночью, в темноте.
Потому что часть меня — злая, раненая часть — хочет, чтоб Костя увидел. Чтоб ему стало так же, как мне. Я ведь смотрю на его Аллу — на каждом приёме, на каждой их общей фотографии, где они «идеальная пара», и у меня внутри всё чернеет и сворачивается. А он? Он спокойно идёт к свадьбе с другой, а меня держит про запас, в съёмной квартире, «только моей». Так пусть и он посмотрит. Пусть увидит, как я еду с Глебом смотреть дом, как звоню жениху, как «оттаиваю». Пусть почувствует именно то, что чувствую я, когда вижу его под руку с Аллой. Назло.
Я знаю, что это гадко. Что я опять использую Глеба — хорошего, ни в чём не виноватого Глеба — как щит и как оружие разом. Что подло втягиваю его глубже в историю, из которой потом всё равно вырвусь с кровью, и его кровью тоже. Но я раненая. А раненые звери кусают, кого достанут, не разбирая.
Костя узнаёт быстро.
Он же следит. Я знаю, что следит, — сам признался на той стройке. Он видит через стекло, как я звоню кому-то и улыбаюсь в трубку. Видит, как Глеб заезжает за мной в обед, и я выхожу к нему не с каменным лицом, как раньше, а оживлённая, под руку. Кто-то наверняка обронил при нём, что мы с Воронцовым ездили смотреть дом, — в наших кругах все про всех знают всё.