И сейчас, когда она выбирает кольца с Глебом, когда я кожей чувствую, что меня вот-вот спишут, — закон включается сам. Не я его включаю. Он во мне громче меня.
Я не буду ждать, пока она меня бросит ради гладкого мальчика.
Я сожгу первым.
И вот что подло: в тот вечер, перед тем как пойти к ней, я стою у окна кабинета и понимаю, что у меня есть выбор. Настоящий. Я могу пойти и сжечь. А могу пойти и сказать правду: я схожу с ума от ревности, я не могу тебя делить, давай я что-нибудь придумаю с Аллой, дай мне время, только не уходи к нему. Могу впервые в жизни не сжечь, а побороться. Дать определённость, которую она просила. Шагнуть в ту пропасть.
Я стою у окна минут десять на этой развилке. Честно стою.
Звонит Широков. Партнёр, голос деловой, привычный. И после всех решенных вопросов:
— Константин. Ты слышал, Лазарев уже и ресторан под свадьбу дочки забронировал? Октябрь, нет, сентябрь, кажется. Воронцовы расстараются, там половина деловой Москвы придёт. — Пауза. — Ты будешь, надо полагать?
— Буду, — говорю.
— Отлично.
Кладу трубку.
Буду. Стоять в зале, смотреть, как Глеб надевает ей на палец кольцо, которое они вместе выбирали. Пить шампанское за молодых. Держать лицо.
Стою у окна ещё минуту.
А потом иду жечь. Потому что шагнуть в пропасть страшнее, чем спалить. Отдать броню страшнее, чем остаться на пепелище. Я выбираю знакомый огонь вместо незнакомого обрыва. Сам выбираю. Вот что хуже всего, что сам.
Ловлю её на парковке, вечером, когда она идёт к машине. Беру за локоть, отвожу за колонну, где не достают камеры.
— Хотел сказать тебе кое-что, — говорю. Спокойно. Холодно. Тем голосом, которым кладу людей за столом и которым держу лицо, когда внутри всё полыхает.
— Что? — Она напряжена.
И я жгу.
— Иди к своему Глебу, — говорю. — Серьёзно. Выходи замуж, переезжай в ваш дом, рожай ему детей. Это правильно. Тебе с ним будет хорошо — тихо, тепло, без вывертов.
— Кость…
— А всё это, между нами, — забудь. — Я смотрю ей в глаза и вгоняю нож по рукоятку. — Это была ошибка с самого начала. Это возня по съёмным углам. Я увлёкся, ты увлеклась — бывает. Красивая дочка партнёра подвернулась под руку я и взял. Но всерьёз этого никогда не было, Лада. Игрушка. Затянулось дольше, чем надо.
Она белеет. Кровь отливает от лица, зрачки расширяются, и она перестаёт дышать.
— Игрушка, — повторяет шёпотом.
— Игрушка, — киваю, и каждое слово раздирает меня изнутри в клочья, потому что это ложь, чудовищная, выворачивающая ложь — она не игрушка, она единственное настоящее, что у меня было за тридцать пять лет, я люблю её так, что себя не помню, — но я жгу, я жгу первым, я добиваю, чтоб не оставить ни одной щепки, которая потом будет тлеть и болеть. — Хорошая игрушка. Красивая. Но поигрались и хватит. И не делай из этого трагедию. Не было никакой великой любви. Было то, что бывает между мужиком и смазливой девчонкой, когда обоим скучно.