— Не надо, Глеб. Правда. Мне просто нужно побыть одной.
Пауза.
— Хорошо, — говорит он. Не обиженно. Просто принимает. — Ты позвони, если нужно.
Кладу трубку. И ненавижу себя за то, что вообще беру.
А на третий день во мне поднимается злость. Тёмная, как у него. Раненый зверь хочет ранить в ответ.
Я пишу ему. На дешёвый телефон, который так и не выбросила.
«Раз игрушка, тогда послушай. Ты не в игрушки играл, Кость. Ты жёг. Ты всегда жжёшь первым, чтоб тебя не бросили, как бросил отец. Ты сам мне это рассказал, в темноте, помнишь? Так вот: в этот раз ты сжёг не меня. Меня нельзя сжечь этим твоим «игрушка» — я-то знаю правду. Ты сжёг себя. И будешь жечь дальше всех, кто к тебе подойдёт близко. И сдохнешь один на своём пепелище. Целый, невредимый и пустой. Вот это правда. А «игрушка» — это просто трусость».
Отправляю. И знаю, что попала в самое больное, в прихожую, в то, что он доверил мне голым. Я делаю с ним именно то же, что он сделал со мной: беру его рану и вгоняю нож туда.
Минуту мне даже легче — злое, мстительное «получи». А потом накатывает тошнота. Потому что я только что добила лежачего его же оружием. Мы теперь не любим друг друга и даже не задыхаемся вместе. Мы методично, прицельно, со знанием дела калечим друг друга — каждый бьёт туда, куда другой сам показал, доверившись. Из любви получились два палача, которые знают, где у жертвы болит, потому что жертва сама рассказала.
Вечером я не выдерживаю и еду к Саше.
Она открывает, смотрит на меня и без слов втягивает в квартиру, усаживает, наливает чай. Я рассказываю всё: про разрыв, про возврат на стройке, про то, как поворачивалась к Глебу назло, про «игрушку», про моё сообщение. Реву.
Саша молчит, пока я говорю. Лицо у неё каменеет где-то на «игрушке» — я вижу, как она сжимает губы, но не перебивает. Ждёт, пока я выговорюсь до конца.
— Всё? — говорит наконец.
— Всё.
— Лада, — говорит она, и берёт меня за руки, крепко. — Вы друг друга уничтожаете. Я слушаю тебя и это уже не роман, не страсть, не «тяжело, но любим». Это два человека, которые медленно сводят друг друга в могилу. Он назвал тебя игрушкой. Ты пожелала ему сдохнуть на пепелище. Это не любовь, родная. Это война на взаимное истребление.
— Я знаю, — шепчу.
— Тогда отпусти. — Она сжимает мои руки. — Я тебя умоляю. Отпусти его. Не назло. Просто отпусти. Насовсем. Он тебя уничтожит, Лада. Или ты его. Вы оба сломанные так, что вместе вам нельзя — вы как два оголённых провода, при касании только искры и пожар. Я смотрю на тебя сейчас и не узнаю. Где та Лада, что хотела просто быть собой? Её нет. Вместо неё раздавленная женщина, которая шлёт мужчине пожелания сдохнуть. Он тебя в это превратил. И будет дальше. Беги. Пока от тебя ещё хоть что-то осталось.