— Поехали к тебе, — говорит она и переходит на «ты».
Я взвешиваю. Не её — себя. Знаю, чем пахнет: я таких вещей не делаю, я держу дистанцию, держу контроль, держу всё. А сейчас мне хочется не подержать, а отпустить контроль к херам и взять то, что само пришло.
— Ты пьяна, — говорю. Последняя попытка быть взрослым.
— Я трезвее, чем была три дня. Одна ночь. Завтра меня для тебя нет.
«Завтра меня для тебя нет». Знала бы она, что говорит мужику, которого вся жизнь учила: тебя завтра ни для кого нет, привыкай.
— Везу, — говорю.
Дома я не бросаюсь на неё, хотя стоит так, что хоть об стену. Притягиваю за талию и сначала смотрю — держу за подбородок, поворачиваю лицо к свету из окна. Запоминаю. Привычка такая: всё настоящее, что мне доставалось, быстро отбирали, и я научился запоминать впрок — на потом, когда отнимут. Вот и её — линию скулы, как темнеют глаза, как приоткрываются губы, ждут. Большой палец снизу на подбородке, остальные четыре у скулы, и я чувствую под ними её тепло, её кожу, и ладонь я не убираю, хочу держать дольше.
Потом целую. Медленно, тяжело, глубоко — не выдержку показываю, а тяну, растягиваю. Она хватается за рубашку, оседает, отвечает так жадно, что в паху наливается тяжестью. Лезет расстегнуть меня — руки не слушаются, торопится. Перехватываю её запястья.
— Не торопись, — говорю ей в губы. — Никто никуда не бежит.
Раздеваю сам. По сантиметру. Спускаю бретельку, целую плечо — вот тут, на изгибе, где оно переходит в шею, веду молнию вниз по спине и каждый открытый кусок кожи трогаю — ладонью, губами, проверяю на ощупь, моё ли. Между лопатками — прижимаю, и под ними гусиная кожа, и она вздрагивает. Поясница — провожу большим пальцем вдоль позвоночника, снизу вверх, и чувствую, как она задерживает дыхание. Платье падает. Она стоит в одном белье, в полутьме, и я отступаю на шаг — смотреть.
— Чёрт, — вырывается. Сам не ждал, что так зацепит. — Ты даже не представляешь…
И не представляет. По лицу видно: ей говорили «красивая» тысячу раз и ни разу так, как смотрю я. А я смотрю, как смотрят на то, что решили взять и не отдать. От моего взгляда её бьёт жаром, дыхание частит, грудь ходит и это заводит круче, чем если б она сама на меня кинулась.
Опускаюсь на колено. Не из галантности — хочу её. Целую живот, бедро, тонкую кожу с внутренней стороны — там, где самая горячая, — держу её бёдра ладонями. Она вцепляется мне в волосы, чтоб не осесть. Стягиваю последнее ртом — медленно, зубами тяну ткань вниз, по бёдрам, по коленям, — и она уже мокрая, я чувствую это губами раньше, чем добираюсь, чувствую жар, который от неё идёт. Нахожу её языком — сначала широко, от входа к клитору, пробуя, слушая, — и она вскрикивает, и ноги под ней подламываются.