Его зовут Константин. Больше я знать не хочу — в этом весь смысл. Сегодня мне нужен мужчина без анкеты: лицо, плечи, голос. И чтоб смотрел вот так.
Мы не танцуем. Мы стоим у стойки и говорим, и это опаснее любого танца, потому что с ним легко. До неприличия. Я рассказываю, что закончила универ, что с понедельника выхожу на первую работу и боюсь до тошноты, что всю жизнь живу за городом в доме на десять комнат, где не с кем толком поговорить. Он не сыплет вопросами и не лезет — слушает так, будто мой ответ ему правда нужен, и говорит в ответ что-то своё, скупое, но я по этому скупому слышу: он тоже из тех, кто в большом доме один.
— Поехали к тебе, — говорю и сама перехожу на «ты». Голос не дрожит.
Он смотрит долго. Не «да или нет» взвешивает, а что-то большее.
— Ты пьяна.
— Я трезвее, чем была три дня. Одна ночь. Завтра меня для тебя нет. Везёшь или поискать кого посговорчивее?
Темнеет у него в глазах.
— Везу, — говорит.
Квартира его под самым небом, во всю стену окна, и за ним горит ночной город. Дорого и пусто. Так живут не скупые — так живут те, кому не для кого обживаться: ни одной лишней вещи, ни одной тёплой. Я успеваю подумать, что этот мужчина одинок, как волк зимой, и тут он притягивает меня за талию, и думать становится нечем.
Он не целует сразу. Сначала смотрит — близко, сверху, держа моё лицо за подбородок двумя пальцами, поворачивая к свету из окна. Будто запоминает на потом. И только насмотревшись, накрывает мои губы своими.
Целует тяжело, глубоко, без спешки, так, что у меня подгибаются колени и я хватаюсь за его рубашку. Он целует, будто впереди вся ночь и весь век, будто торопиться некуда, и эта неторопливость заводит сильнее любого напора. Прихватывает зубами мою нижнюю губу, тянет и из меня вырывается вздох, которого я от себя не ждала.
Тянусь расстегнуть его рубашку. Пальцы скользят, не слушаются. Он перехватывает мои запястья одной рукой, отводит, качает головой.
— Не торопись, — говорит мне в губы. — Никто никуда не бежит.
И раздевает меня сам. Спускает бретельку, ведёт губами по обнажившейся коже — ключица, шея, ямочка между ними. Молния платья ползёт вниз по позвоночнику, и каждый сантиметр, что он открывает, тут же трогает ладонью, ртом, будто проверяет на ощупь, правда ли я. Платье падает к ногам. Я стою перед ним в одном белье, и он отступает на шаг — посмотреть.
— Чёрт, — выдыхает. Не пошло, почти оторопело. — Ты даже не представляешь...
И под этим взглядом — жадным и осторожным разом, будто я редкость, которую боятся выронить, я не стесняюсь. Наоборот. По телу растекается жар, тяжёлый, тягучий, сбивается внизу живота в тугой ком.