— Голубое, — выносит вердикт. — Скромно и дорого. Воронцовы любят скромно и дорого. И волосы убери.
— Мам.
— Убери, Лада, не спорь.
Я надеваю голубое. Убираю волосы. Смотрю в зеркало на девушку с кукольным личиком, гладко причёсанную, скромную и дорогую, как на товар, который сегодня выставят перед покупателем из хорошей семьи. И не узнаю себя. Точнее, узнаю слишком хорошо: вот она, та я, которую лепили двадцать два года. Удобная. Оформленная. Неспрошенная.
— Не криви лицо, — говорит мама, поправляя мне волосы. — И запомни, Лада: вопрос решён. Папа с Воронцовым-старшим обо всём договорились. Сегодня просто формальность, знакомство семей. Так что будь любезна, без фокусов.
Я замираю.
— В смысле решён? Мы же только знакомимся.
— Знакомитесь, — кивает мать спокойно, будто говорит о погоде. — Но решено. Глеб — твой жених, Лада. Папа дал слово Воронцову ещё месяц назад. Свадьбу думают на осень. — Она оглядывает меня в зеркале, поправляет подол платья. — Не делай такое лицо. Тебе несказанно повезло. Я в твои годы и того не имела, Лада. — В её голосе появляется сталь.
— Мам. — Я разворачиваюсь от зеркала. — Меня никто не спросил. Ни разу. Я существую в этом доме двадцать два года и меня ни разу не спросили.
Мама смотрит на меня. Долго. Что-то проходит по её лицу — тень, лёгкая, быстрая, будто она узнала что-то знакомое и тут же задвинула обратно.
— Я знаю, — говорит она. — Я знаю, Лада.
И вот это «я знаю» без объяснений, без «но», без «зато» страшнее всего. Потому что значит: она понимает. Понимала всегда. И всё равно молчала. И молчит.
— Тогда почему? — спрашиваю я.
Она поправляет мне прядь. Медленно, не смотрит в глаза.
— Потому что так устроен мир, Ладушка. Не я его устраивала.
И уходит, шурша своим платьем, оставив меня стоять перед зеркалом с обрушенным внутри полом.
Месяц назад. Папа дал слово месяц назад. То есть пока я ходила, жила, дышала, мстила Илье, спала с незнакомцем из клуба и считала себя свободной — я уже была обещана. Подписана. Просватана за человека, которого в глаза не видела. Сегодняшний ужин — не смотрины. Это вручение товара. Меня привезут и покажут: вот, забирайте, как договаривались.
Меня даже не спросили. Меня никогда не спрашивают.
Ужин проходит в ресторане, который выбрал отец. Отдельный зал, белые скатерти, приглушённый свет. За столом обе семьи: мои родители, родители Глеба и сам Глеб. Отцы — старые приятели, гогочут, вспоминают девяностые, хлопают друг друга по плечам. Матери оценивают: моя — насколько Глеб хорош, его — насколько хороша я. Меня разглядывают, как кобылу на ярмарке, придирчиво, со знанием дела. Я держу лицо хорошей дочери. Я в этом мастер. Только сегодня под этим лицом не пусто, а холодно и страшно, как в пустом лифте, у которого оборвало трос.