И в пятницу клапан срывает. Причём срываю его я сам, своей рукой.
Я мог не оставлять её после всех. Раздел по «Совкому» горел, да, но его мог докрутить любой. Я же нахожу предлог оставить именно её и именно поздно, когда офис опустеет, когда погаснет половина ламп, когда мы останемся вдвоём в стеклянном аквариуме над чёрным городом.
Вру себе, что дедлайн. Дедлайн, ага. Я просто хочу остаться с ней наедине и ненавижу себя за это настолько, насколько хочу.
Она работает за своим столом, я в кабинете, дверь открыта. Слышу, как она стучит по клавишам. Как вздыхает, когда не сходится. Как отъезжает на кресле, разминая шею, и я знаю, не видя, как она при этом запрокидывает голову и открывается эта шея, которую я однажды целовал.
В девятом часу я выхожу к ней под предлогом глянуть раздел.
Встаю за её спиной, смотрю в монитор поверх её плеча. И зря. Потому что от неё пахнет тем самым и затылок открыт, и прядь выбилась из пучка, и я стою и думаю не про риски, а про то, как намотать её волосы на кулак и запрокинуть ей голову, как тогда.
— Тут всё сходится, — говорит она, не оборачиваясь. Голос у неё чуть сел. — Я трижды проверила, Константин Владимирович. Вы зря остались следить. Я не подведу.
— Я не слежу.
— Следите. — Она разворачивается в кресле и смотрит на меня снизу вверх. Спокойно, дерзко, с той самой ямочкой на щеке, которая меня доводит. — Вы всю неделю следите. То поручение в последний момент, то «задержитесь». Я уж думаю, что вы во мне сомневаетесь, как в работнике? Или как?
«Или как». Маленькая чертовка бьёт точно. Она знает это «или как». Знает прекрасно, она не может не знать.
— Идите домой, Лазарева, — говорю я. Это первый раз за вечер, когда здравый смысл подаёт голос. — Раздел подождёт.
Но она не уходит. Встаёт и делает шаг ко мне. Сама. Как тогда в клубе, как всегда — первой. И от этой её привычки подходить первой у меня внутри всё сжимается в кулак.
— А вы трус, оказывается, — говорит она тихо. Не зло. С вызовом, от которого у меня темнеет в глазах. — Большой страшный начальник, при котором весь этаж замолкает. А как доходит до дела, то «идите домой». То руку отдёрнете на смете, то в лифте «доброй ночи». Вы вообще на что-то способны, Константин Владимирович, или только смотреть и отступать умеете?
И вот тут перемычка во мне лопается. Не до конца. Но лопается с треском.
Я делаю шаг. Она отступает инстинктивно. Ещё шаг — она ещё. И так, шаг за шагом, я тесню её от стола, пока ей не упереться лопатками в стену у окна. Загоняю в угол. Упираюсь обеими руками в стену по бокам от её головы. Запираю.