Я рисовала новую книгу, новую лису. Рыжую, с хитрыми глазами, с кривым хвостом (всегда — кривым, навсегда — кривым, потому что кривой — лучше, это мне сказал человек, который разбирает автомат за тридцать секунд и рисует цветы с лепестками-ушами, и ему — я верю). У лисы шрам над бровью. Маленький, белый. На каждой лисе с тех пор — шрам. От кирпича. Из Хомса.
Дети, которые будут читать мои книжки, не узнают откуда шрам. Увидят лису. С хитрыми глазами, с кривым хвостом и маленькой белой полоской над бровью. И подумают, что так и так надо. Авторский стиль.
Так и надо. Так и есть.
За спиной — звук. Дверь, шаги, запах кофе. Две чашки — его чёрный, мой с молоком. Каждое утро.
Роман
Мастерская. Первый этаж. Шесть окон. Решётки, камеры, три замка. Бывший кошмар. Нынешний дом.
Она рисовала. За столом, среди банок и тюбиков, в моей футболке. Волосы светлые, с карандашом.
Я поставил чашку перед ней. Она не подняла глаз — знала: кофе, утро, я. Привычка. Наша. Взяла чашку двумя руками. Глоток. Поставила. Рисовала дальше.
Сел рядом. Не напротив — рядом. Пил свой. Смотрел.
На её руки — тонкие, с краской, с кисточкой. Живые. Целые. Те, которые кто-то когда-то хотел сломать. Не сломали. Не сломают теперь.
На лису — рыжую, хитрую, с кривым хвостом. На шрам над бровью, маленький, белый.
Мой. На её лисе. В её книге. В её мире — навсегда.
— Хвост кривой, — сказал я.
Она подняла глаза. Голубые. С тем — тёплым, тихим, от которого у меня внутри тикали не только часы.
— Авторский стиль, — сказала она.
И улыбнулась. Полной улыбкой.
Я тоже. Тремя миллиметрами. Которые с каждым днём становились четырьмя.
Прогресс.
Нормальное утро. Обычное. Наше.
Кофе стынет. Лиса смотрит. Часы тикают.