— Ладно, — сказала она. — Спать пора. Поздно уже.
— Поздно. Спокойной ночи, мама.
— Спокойной ночи, Яся. Звони.
— Без повода?
— Без повода.
Она положила трубку первой.
Я лежала в темноте. Гудки в трубке — короткие, потом тишина. Положила телефон на тумбочку. Закрыла глаза.
Уснула впервые за три ночи.
Глава 16. Дядя Игорь
Яся
Дядя Игорь пришёл с орхидеями.
Не с розами, не с тюльпанами — с орхидеями. Белыми, в горшке, с бантом. Потому что дядя Игорь — не тот человек, который несёт букет. Дядя Игорь — тот, который несёт горшок. С корнями. С бантом. С подтекстом.
Маргарита предупредила утром: «Игорь хочет увидеть тебя. Я не могу запретить, он родственник. Но будь осторожна.» Маргарита — честная. Если Маргарита говорит «будь осторожна» — значит, бегите и не оглядывайтесь. Но бежать мне некуда — я уже в квартире убитого отца, под охраной мужчины, который спит на полу и покупает мне кисточки. Бежать куда?
Роман предупреждён. Кивнул. Одно слово: «Понял.» Надел рубашку (не футболку — рубашку, впервые за две недели, и я на секунду залипла, потому что Роман в рубашке — это другой Роман, не тот, который в чёрной футболке пьёт чёрный кофе, а тот, который выглядит как человек с обложки журнала «Мужчины, которых вы не замечали, а зря»).
Не думать об этом. Дядя Игорь. Орхидеи.
Он вошёл, и квартира стала меньше.
Не физически — энергетически. Игорь Сергеевич Краснов, пятьдесят восемь лет, младший брат моего отца. Высокий, крупный, с мягким лицом и глазами, которые улыбались отдельно ото рта. Седина — аккуратная, элегантная. Костюм не дорогой, а «правильный»: не кричит о деньгах, но шепчет о них. Руки — большие, тёплые. Он обнял меня у двери — крепко, по-родственному, с запахом одеколона и сказал:
— Деточка. Как ты?
Деточка. Мне двадцать пять. Я — единственная наследница его мёртвого брата, и на меня открыт контракт, и мои кисточки сломали, и я сплю на матрасе спецназовца. Деточка.
— Нормально, дядя Игорь. Спасибо.
— Боже мой, как ты похудела. Ты ешь? Ты спишь? Тебе что-нибудь нужно?
Нужно. Чтобы мне перестали звонить и угрожать. Чтобы не ломали кисточки. Чтобы отец был жив. Чтобы мне не нужна была охрана. Чтобы дядя Игорь не стоял в прихожей с орхидеями и не спрашивал «как ты» голосом, от которого у меня мурашки — не тёплые, колючие.
— Всё хорошо, — сказала я. — Чай?
Гостиная. Диван. Орхидеи на журнальном столике, белые, невинные. Чай я заварила, он пил, я пила, и между нами — столик, орхидеи и вся ложь, на которую способны двое родственников, которые не доверяют друг другу.
Роман стоял у стены. Молча. Руки скрещены на груди. Лицо — то, профессиональное, спокойное, без единого движения. Он смотрел на Игоря — не сканировал, нет. Изучал. Как я изучаю натуру перед рисунком: пропорции, свет, тени. Что прячется. Что выпирает.