Штук бы сказал: «Ром, ты пропал.» Мещеряков бы сказал: «Отстранить.» Лена бы сказала...
Лена бы сказала: «Наконец-то.»
Не думать. Не сейчас. Рапорт. Протокол. Утро. Кисточки надо купить. «Рублёв». Номера два, четыре, восемь. Не «Гамму». Линяет.
Встал. Убрал чашки. Вымыл. Поставил сушиться. Сел в коридоре. На пол. У стены. Четыре шага.
Утром куплю ей кисточки. Дорогие палки с щетиной. За три тысячи.
Потому что она не рисовала сегодня. И это хуже покушения. Хуже звонка. Хуже погрома в мастерской. Она не рисовала, а значит, они победили.
А я не позволю.
Не по контракту. По решению.
Её мизинец — на моём. Минута в темноте. Мёртвая краска на живых руках.
Живых.
Глава 15. Мама
Яся
Я не спала.
Третий день после мастерской. Третья ночь, в которую я лежала на матрасе в чужой спальне и думала о кисточках. О том, как они хрустели в чужих пальцах — методично, одна за одной, словно сухие веточки в зимнем лесу. О том, что вчера Роман принёс мне пакет — обыкновенный целлофановый, из «Невской палитры», и в нём были «Рублёв», номера два, четыре, восемь, новые, незнакомые, и я держала их в руках, и пальцы помнили, а руки — нет. Руки забыли, как рисовать. Тело помнило хруст.
В половине второго ночи я взяла телефон с тумбочки. Просто чтобы посмотреть время. Просто чтобы что-то делать руками, кроме лежания.
Промотала вверх. До конца. До контактов, которыми не пользовалась.
До буквы «М».
«Мама».
Коротко, по-деловому, как пишут в записной книжке у людей, которые не звонят.
Я не звонила пять лет. Последний раз на её шестидесятилетие, и разговор длился сорок секунд, и я плакала потом полночи, и сказала себе: больше — никогда. Это «никогда» оказалось пятилетним.
Палец нажал «вызов» раньше, чем голова разрешила.
Гудок. Долгий.
Я могла нажать отбой. Палец помнил — где. Не нажала.
Третий гудок.
— Яся.
Голос. Её. Не «алло», не «слушаю», не «кто это» — сразу по имени. Значит, не удалила номер. Значит, помнила, что он у неё есть.
— Мама.
Тишина. У неё. У меня. Между нами — Москва, Петербург, «Сапсан», три часа сорок минут и пятнадцать лет, в которые мы научились молчать на расстоянии так же ровно, как умели молчать в одной квартире.
— Ты в курсе? — спросила я. Глупо, потому что, конечно, в курсе. Об убийстве Виктора Краснова писали все. Бизнесмен, Рублёвка, заказ.
— В курсе.
— Я подумала, надо позвонить. Я не звонила раньше, но теперь — отец умер, твой муж, и я…
— Мужем он мне перестал быть восемнадцать лет назад.
Точная женщина. Всегда точная. Художница по тканям, которая шила мне платья на кукол из обрезков и говорила: «Запомни, Яся, лишнее слово — это плохая складка. Видно сразу.» Она сама никогда не была лишним словом. Резко, чисто, по линии.