— Машина, — сказал он. Тихо. Рядом.
В машине я не заплакала, и не закричала, и не сломалась. Я сидела и дышала, и его рука на моём колене была единственным, что удерживало меня от того, чтобы развалиться на составные части, как лиса, которую разорвали и бросили на пол мастерской.
— Получилось? — спросила я голосом, который не был моим.
— Получилось. «Не его водитель. Не наш.» Достаточно. И «с табличкой» достаточно.
Я сняла серьгу, положила в ладонь — маленькая, серебристая, весом в тонну — и посмотрела на Романа: профиль, шрам, рубашка.
— Ты был прав, — сказала я. — Победители — болтливы.
— Всегда.
— Я ненавижу орхидеи.
Он посмотрел на меня быстро, на секунду.
— Знаю. С первого дня. Когда ты унесла его горшок в ванную.
Я засмеялась или заплакала, или одновременно, потому что грань была тонкой, и я на ней стояла сорок минут, и больше не могла.
Он протянул руку — ладонью вверх, на подлокотнике, между нами. Я взяла, переплела пальцы — мои маленькие, в краске, в его разбитые, с мозолями.
Держала всю дорогу до дома.
До самого дома.
Глава 31. Мы варим дома
Роман
Она держалась сорок минут.
Сорок. Я считал через наушник, каждое слово, каждую паузу, каждый вздох. Сорок минут напротив человека, который убил её отца. Улыбалась. Кивала. Играла.
Я сидел за два столика и смотрел в меню, которое выучил наизусть за двадцать минут (осьминог на гриле — 2800, тартар из тунца — 3200), и слушал, как она делает то, чему я учил, — только лучше.
«Что тебе оставалось?» — её голос в наушнике. Мягкий. Сочувственный. От которого мне захотелось встать, перевернуть стол и вбить этого ублюдка в белую скатерть.
Не встал.
Она справилась. Без меня. Сама. За сорок минут ни одного сбоя, ни одной слезы, ни одного дрожащего пальца.
Идеально. И от этого — хуже. Потому что «идеально» значит, держала всё внутри. Сорок минут.
Машина. Штык за рулём. Я рядом, она сзади.
Первые две минуты — тишина.
На третьей — звук. Тихий. Из горла. Не плач — рык. Низкий, хриплый, как у зверя, который терпел и больше не может.
Ударила по спинке переднего сиденья кулаком.
— Сука, — тихо сквозь зубы. — «Что мне оставалось.» Сука.
Второй удар по подлокотнику. Третий — по колену. Не себя била — мир. Маленькими кулаками с ногтями в краске.
Штык в зеркало, потом на меня. Вопрос: что делать?
Ничего. Пусть. Пусть выпустит. Потому что, если не выпустит — сгорит. Видел: как сжигают себя люди, которые держат всё внутри. Видел в армии. Видел в зеркале.
Затихла. Резко, как началось. Дышала рвано, тяжело. Кулаки разжатые. Красные костяшки. Маленькие синяки на маленьких руках.