Я вышел.
В коридоре пусто и тихо. Служба ещё просыпалась — у нас всегда позже. Папка под мышкой, рука в кармане. Шёл. Считал.
Двенадцать шагов до лифта. Семь этажей вниз. Двадцать четыре шага через холл. Стеклянная дверь.
Москва — мокрая, серая, мартовская. Небо низкое.
Положил папку на пассажирское сиденье. Сумка там же. Чёрная, с двумя ремнями. Всегда у двери, всегда у локтя. Тридцать секунд — подхватил, вышел, ничей.
Месяц. Потом сдам объект Морозову или третьей смене, кто первый. Вернусь в Марьино: к правилу, к кровати, к сумке у двери. Месяц.
Тогда я ещё в это верил.
Глава 1. Краска
Яся
У лисы не получался хвост.
Четвёртый раз. Четвёртый! Кисточка, вода, кадмий оранжевый, мазок и хвост заваливался вправо, как пьяный мужик на остановке. Лиса смотрела на меня с листа хитрыми глазами и как будто говорила: ну и что ты будешь делать? А я не знала. Потому что лиса хитрая, а я нет. Но я упрямая, что хуже, потому что упрямые не сдаются, даже когда пора бы.
Пятый раз. Кисточка, вода, кадмий. Мазок.
Хвост завалился влево.
Прогресс.
Мастерская на Таганке была маленькой, тёплой и пахла так, как должна пахнуть жизнь, если бы жизнь имела запах: скипидар, акварель, кофе из турки и немного, совсем немного, плесень от стены у окна, которую я замазала грунтовкой и старалась не замечать. Первый этаж, шесть окон, высокие потолки. Бывший цех чего-то — я не спрашивала, когда снимала, потому что аренда стоила столько, сколько я могла себе позволить, а «могла себе позволить» мало.
Мой мир. Маленький, мокрый от акварели, с кривыми лисами и подтёками на потолке.
На полу банки с водой, три штуки, мутные, разноцветные. На столе кисти в стакане, тюбики краски, палитра с засохшими пятнами, которые я не отмывала неделями, потому что они были красивые. На стене готовые иллюстрации: лиса в лесу, лиса у реки, лиса на крыше, лиса и луна. Детская книжка — «Лиса, которая искала дом». Издательство ждало к маю. Май через два месяца. Хвост до сих пор не готов.
Я макнула кисточку. Шестой раз.
Зазвонил телефон.
Я не сразу услышала — наушники, Шопен, Ноктюрн номер два, тот, который мама играла на пианино, когда я была маленькой и мир ещё не треснул по шву. Телефон лежал на подоконнике, среди тюбиков и засохших кисточек, и звонил — упрямо, настойчиво.
Я сняла наушники. Посмотрела на экран.
Маргарита Алексеевна Воронцова. Адвокат. Единственный человек из отцовского мира, которому я доверяла, потому что Маргарита была честной. Не доброй — честной. Разница: добрые врут, чтобы не ранить. Честные ранят, чтобы не врать. Маргарита ранила всегда. Но по делу.