Отпустила.
Камень упал. Тихо. Без звука. Как краска в воду: растворился, исчез, оставил — цвет. Не боль — цвет. Тёплый, охристый, с рыжиной. Отцовский.
Роман стоял в дверях.
Не знаю, когда он пришёл. Не слышала. Он умеет бесшумно, как вода, как тень. Стоял и не входил. Потому что — тут моё: комната, горе, отец. Его территория — дверь, порог, «я здесь, если нужно». Не дальше.
Я обернулась. Мокрое лицо, книга в руках, очки на тумбочке.
Он смотрел. Серые глаза — без выражения. Нет, с выражением, которое он прятал за «без выражения»: тихим, серьёзным, от которого теплее. Как от печки, которая стоит в углу и не шумит, но греет.
Не сказал «мне жаль». Не сказал «всё будет хорошо». Не обнял, не подошёл. Стоял в дверях, на пороге, и его присутствие было достаточно. Как стена, как якорь, как берег, к которому можно приплыть, когда прилив схлынет.
— Он читал Маркеса, — сказала я. Голосом, который не был моим — хриплый, мокрый. — Перед сном. «Сто лет одиночества». Не дочитал.
Роман молчал. Слушал.
— Мой отец, который считал мои лисы зверушками и хотел, чтобы я стала бизнесвумен, — читал на ночь Маркеса, Роман. Маркеса. Про одиночество. Он был одинок. И я не знала. Семь лет не знала.
— Знала, — сказал он. Тихо. — Поэтому плачешь.
Попадание. Точное, как всегда. Как выстрел. Потому что — да, знала. Всегда знала, что он один, что жена ушла, что я ушла, что Игорь не брат, а тень. Знала и не звонила. Потому что гордая. Как он.
Я положила книгу на тумбочку. Рядом с очками. Закладка на месте.
Когда-нибудь дочитаю. За него. До конца. Узнаю, чем кончается сто лет одиночества и расскажу ему. Молча. Как рассказывают тем, кого нет.
Роман стоял в дверях. Я подошла. Встала напротив на пороге, на границе, между спальней и коридором. Между отцом и ним.
— Спасибо, — сказала я. — Что стоишь.
— Рабочая позиция.
— Враньё.
— Рабочая позиция, Яся.
— Ты стоишь в дверях, потому что не хочешь лезть в моё горе. Потому что уважаешь, потому что знаешь, что иногда нужно просто стоять. Не помогать, а стоять.
Молчание. Его глаза серые, с крапинкой.
— Да, — сказал он. — Просто стоять.
Я взяла его за руку. Переплела пальцы. Мои в краске, мокрые от того, что вытерала слёзы. Его разбитые, сухие, тёплые.
Стояли на пороге. Между комнатой и коридором. Между горем и жизнью. Между сто сорок третьей страницей и тем, что будет дальше.
Глава 35. Кисточка
Яся
Всё началось с того, что он сломал карандаш — не специально, а от того, что сжал, пока смотрел, как я рисую, потому что Роман Дроздов не умеет просто держать вещи, он умеет только сжимать, фиксировать и контролировать, и карандаш в его пальцах продержался ровно четыре минуты, после чего хрустнул, как сухая ветка, и развалился на две половинки, которые он положил на стол с выражением лица человека, абсолютно не причастного к произошедшему.