Я показала, как макать в воду — нежно, без плеска, как трогаешь поверхность озера кончиком пальца, чтобы проверить температуру. Он макнул и вода плеснула на стол, на бумагу, на мой рукав, потому что Роман Дроздов не умеет «кончиком пальца», Роман Дроздов умеет «полной рукой, с размаху, чтобы наверняка».
Потом краска: кадмий, рыжий, триста пятнадцатый, тот самый, ради которого я когда-то сбежала на улицу и получила его «блядь» в прихожей. Он набрал на кончик кисточки и посмотрел на рыжее пятнышко с тем выражением абсолютной сосредоточенности, которое я видела у него однажды, когда он изучал схему ресторана перед операцией с Игорем. Та же готовность к бою. Только противник — белый лист бумаги.
— Рисуй, — сказала я. — Что хочешь. Что первое приходит в голову.
— В голову приходит маршрут эвакуации.
— Что-нибудь кроме маршрута, Роман.
И он замер с кисточкой в руке, с каплей кадмия, которая собиралась и готовилась упасть, и я вдруг поняла, что для него белый лист страшнее снайпера. Потому что снайпер — понятен: укрытие, ответный огонь, протокол, пункт Б. Белый лист — непонятен. Нет протокола для того, чтобы положить кисточку на бумагу и создать что-то, чего раньше не было. Для него это был прыжок без парашюта, а он привык прыгать только с парашютом, запасным парашютом и страховочным тросом.
Но — прыгнул. Первый мазок лёг на бумагу грубо и тяжело, как рубец, как шрам, — слишком много краски, слишком много давления, слишком много всего, что Роман вкладывал в каждое действие. За первым мазком — второй, третий, и он рисовал сосредоточенно и хмуро, с тем же лицом, с каким, наверное, разбирал автомат: методично, без удовольствия, без вдохновения, просто делал, потому что попросили.
Через пять минут он остановился и отодвинулся, и мы оба посмотрели на то, что получилось.
На листе было нечто рыжее и бесформенное, отдалённо напоминающее живое существо, если очень сильно прищуриться и предварительно выпить три бокала вина. У существа было то ли четыре ноги, то ли пять (одна лишняя торчала в неожиданном направлении), голова (предположительно), и два пятна вместо глаз, расположенных на разной высоте, от чего существо выглядело одновременно удивлённым и подвыпившим.
— Что это? — спросила я с осторожностью сапёра, который только что нашёл незнакомый предмет.
— Лиса, — ответил он.
— Лиса?
— Да. Лиса. С хвостом.
Я повертела лист, наклонила голову влево, потом вправо, прищурилась и действительно, при определённом ракурсе и большом воображении, это могло быть лисой примерно так же, как облако может быть Эйфелевой башней: технически — допустимо, практически — это облако.