— Ром, ты один не вытянешь.
— Вытяну.
— Как сегодня? Один за рулём, один стреляет, один прикрывает? Ром, тебе нужна поддержка.
— На подъезд — согласен. На машину — согласен. Рядом с ней только я.
Пауза. Штук хороший мужик. Умный. Знает, когда не спорить.
— Принял, — сказал он. — Ром.
— Что?
— Ты был рядом. Не отошёл.
Молчание.
— Знаю, — сказал я.
— Она жива. Ты жив.
— Знаю.
— Это не Лена. Слышишь?
— Слышу.
— Скажи это себе. Вслух. «Это не Лена.»
— Штык.
— Скажи. Мне. Вслух. Или я не повешу трубку.
Молчание. Секунда. Две. Пять.
— Это не Лена.
— Ещё раз.
— Это не Лена, Штык. Положи уже трубку.
— Вот. Нормально. Держись, Ром, я рядом.
Повесил.
Стоял на кухне. Чай готов. Две чашки. Руки трясутся. Меньше, чем час назад, но — трясутся.
Это — не Лена. Сказал вслух. Дважды. Штыку. Правда? Не знаю. Верю? Пытаюсь.
Сегодня был рядом.. Был в машине, за рулём. Она рядом. Когда ударили — я был здесь. Когда стреляли — я был здесь. Когда она лежала лицом в колени — я был здесь.
Не три минуты. Ноль минут. Ноль метров.
И она жива.
Жива.
Глава 25. Плечо
Яся
Ночью я проснулась от тишины. Странно просыпаться от тишины. Обычно просыпаешься от звука: будильник, телефон, сосед с дрелью, птица за окном. Я проснулась от отсутствия звуков. Его дыхания за стеной не было. Его шагов не было. Скрипа, шороха, тихого стука клавиш — ничего.
Тишина. Абсолютная. Мёртвая. Я лежала и слушала и не слышала. И от этого «не слышала» — внутри что-то поднялось. Холодное, быстрое, то самое, от чего руки немеют и горло сжимается.
Перекрёсток. Удар. Выстрелы. Его спина между мной и дверью. Запах пороха.
Он вышел из машины. Под пули.
Вернулся.
А если не вернулся бы? Если сейчас — тишина, потому что?..
Встала. Быстро. Босая, в его футболке прошла по коридору — четыре шага (его число, моё теперь тоже). Дверь гостевой открыта.
Пусто. Матрас на полу, бельё смято. Его нет.
Сердце — вверх, в горло. Стучало там, где ему не положено стучать. В ушах, в висках, в кончиках пальцев.
Кухня.
Он сидел за столом. В темноте. Без ноутбука, без телефона. Просто сидел. Руки на столе, пальцы переплетены. Лицо в темноте, контур: лоб, нос, челюсть, шрам. Неподвижный, как статуя. Как тот человек в подъезде, который встал между мной и миром.
Живой. Дышит. Здесь.
Я выдохнула. Громко — громче, чем хотела. Он повернул голову, увидел меня в дверях, босую, в его футболке, с лицом, на котором, наверное, было написано всё.
— Яся.
— Я не слышала тебя, — сказала я голосом хриплым, сонным, испуганным. — За стеной тишина. Я подумала…
Не договорила. Не нужно. Он понял. По моему лицу, по голосу, по тому, как я стояла — вцепившись в дверной косяк, белыми пальцами, как будто косяк — единственное, что удерживает меня вертикально.