— Я здесь, — сказал он. Тихо. — Я здесь.
Два слова. Короткие. Конкретные. Без «не волнуйся», без «всё хорошо», без пустого, сладкого, бессмысленного. Я здесь. Координаты: кухня, стол, стул. Живой. Дышу.
Достаточно.
Я вошла, села рядом. Его стул, мой стул. Тот же край стола. Тридцать сантиметров. Нет, меньше. Двадцать. Пятнадцать. С каждой ночью всё меньше.
Не разговаривали. После перекрёстка все слова потеряли вес. Что говорить? «Я испугалась»? Он знает. «Ты мог погибнуть»? Знает. «Я не хочу, чтобы ты погиб»? Знает, знает, знает.
Сидели в темноте. На кухне мёртвого человека, который не дочитал Маркеса. Двое живых. После пуль. Двое, которые неделю назад были «объект и функция», а теперь не знали, кто они. Кроме того, что они живы.
Город за окном — ночной, тихий. Фонари — те, жёлтые на мокром асфальте, которые он увидел впервые, когда стоял у окна пять минут и не сканировал. Магия, которой не бывает, но которая есть.
Я положила голову ему на плечо. Не спрашивая. Не предупреждая. Просто наклонилась вправо и положила голову на его плечо. Твёрдое, тёплое, широкое. Он пах мылом и металлом. Без запаха пороха — вымылся, но я помнила.
Он не двинулся.
Не обнял не двинулся, не повернул голову, не положил руку, не сказал ни слова. Замер. Каждый мускул, я чувствовала через плечо, каждый мускул напрягся. Камень. Бетон. Стена.
Потом медленно, по миллиметру, расслабился. Как тогда, у окна. Плечи опустились.
Я закрыла глаза, слушала его дыхание (ровное, глубокое, восемь в минуту — считала, он научил), его сердце (через плечо, глухо, тяжело). Ритм. Постоянный. Надёжный.
Так звучит человек, который не уходит на три минуты. Который сейсач здесь. Всегда. Четыре шага. Полторы секунды.
Ноль.
Сейчас — ноль. Ноль сантиметров. Моя голова на его плече. Ближе некуда.
Я думала о кисточках.
Странно, после покушения, после пуль думать о кисточках. О тех, сломанных, в мастерской. И о тех, новых, которые он купил. Правильные. Он запомнил с одного раза.
Он запоминал всё. Две ложки сахара. Левый бок. Лису с кривым хвостом. Кадмий триста пятнадцать. Кисточки. Мои разговоры с красками в три часа ночи. Мои портреты в блокноте — семнадцать штук.
Запоминал и молчал. Как фотоплёнка: впитывал свет, хранил, не показывал. Проявлялся редко. Неожиданно. «Нравится.» «Кривой был лучше.» «Палки с щетиной.» Проявлялся и снова уходил в темноту.
Я рисовала его семнадцать раз. Не поймала ни разу. На бумаге — лицо, шрам, руки. Не он. Он тот, кто сидит в темноте на кухне и ждёт, пока я засну. Кто стоит между мной и дверью. Кто выходит под пули и возвращается.