Этого не нарисуешь. Карандашом, акварелью, тушью — не нарисуешь. Потому что это не линия и не цвет. Это присутствие. Тепло плеча. Ритм дыхания. Восемь в минуту. Спокойных. Надёжных.
— Роман, — сказала я в его плечо тихо.
— Да.
— Я сегодня думала в подъезде, когда ты стоял спиной. С пистолетом. Между мной и дверью.
— О чём думала?
— Что, если тебя убьют — я не узнаю, ничего о твоём шраме. Сирия — какая часть? Какой год? Какой осколок? Я знаю, что «осколок, Сирия, два слова» — и всё. И если тебя убьют, то останется всего «два слова». Навсегда.
Молчание. Его плечо — под моей головой. Тёплое. Неподвижное.
— Две тысячи двадцатый, — сказал он тихо. — Хомс. Зачистка здания. Осколок — от стены, не от снаряда. Стена кирпичная, старая. Кирпич разлетелся и один мне в бровь.
Я подняла голову. Посмотрела на него в темноте, контур, шрам.
— Кирпич, — повторила я.
— Кирпич.
— Не снаряд. Не пуля. Кирпич.
— Кирпич. Обидно, да. Но факт.
— Ты спецназовец, прошедший Сирию, со шрамом от кирпича?
— Кирпичи не выбирают.
Я засмеялась. Тихо, в темноте, в его плечо. Шрам от кирпича. Не героический, не кинематографичный. Кирпич из стены в Хомсе. Обидно, но факт.
— Спасибо, — сказала я.
— За что?
— За третье слово. Было — «осколок, Сирия». Теперь — «кирпич». Три слова. Прогресс.
Я положила голову обратно на его плечо и закрыла глаза.
— Не засыпай, — сказал он.
— Почему?
— Потому что, если заснёшь — мне нельзя двигаться. А у меня затекает нога.
— Терпи.
— Это не входит в контракт.
— Это бонус.
Тишина. Темнота. Его плечо. Моя голова.
Я засыпала медленно, слушала его дыхание — спокойное, восемь в минуту, его сердце, которое стучало глухо, тяжело. Его нога, наверняка, затекала, но он не двигался.
Последнее, что помню — его рука на моих волосах. Легко, едва касаясь, как кисточка по бумаге. Гладил.
Я уснула.
Он нет. Я знаю. Он не спал. Сидел, гладил волосы, слушал тишину.
Караулил.
Как всегда.
Глава 26. Замена
Роман
Позвонил Мещерякову в шесть утра. Она спала в спальне, на кровати. Наконец-то на кровати, не на полу. После перекрёстка легла сама, без уговоров. Может, потому что устала бояться, может потому что кровать перестала быть чужой.
— Роман Сергеевич, раненько, — Мещеряков. Голос — сонный, недовольный.
— Мне нужна замена.
Пауза. Мещеряков проснулся мгновенно. Как все, кто работал в поле: из сна в боевую готовность за секунду.
— Причина?
— Личная.
— Конкретнее.
— Объект скомпрометирован.
— Объект скомпрометирован или вы скомпрометированы?
Молчание. Мещеряков умный. Двадцать лет в бизнесе. Видел всё: телохранителей, которые спали с объектами; объектов, которые спали с телохранителями; и тех, и других и вместе, порознь, по пьяни и на трезвую. Видел и знал: вопрос не «если», а «когда».