— Роман.
— Можно Рома?
— Нет.
Она подняла бровь. Чуть-чуть. Один миллиметр, но я заметил. Привычка — замечать мелочи. Профессиональная.
— Роман, — сказала она. — Ладно, Роман.
Пила чай. Я пил чай. Молчали. Не тяжело — просто молчали. Два человека, которым нечего сказать.
Четыре шага от моей двери до её. Через стену. Ночью — слышу всё.
Рабочий параметр.
Рабочий.
Глава 5. Квартира отца
Яся
Четыре комнаты плюс кухня. Гостиная — кожаные диваны, которые стоили больше, чем моя годовая аренда, и на которых, кажется, никто никогда не сидел. Кабинет — массивный стол, кресло, полки с книгами (бизнес, право, биографии людей, которые много зарабатывали и плохо кончали — видимо, отец не дочитывал до конца). Гостевая узкая, для редких ночующих, теперь для Романа, и почему-то именно эта мысль казалась мне самой странной из всего. Спальня — отца. Теперь — моя. Широкая кровать, тёмное бельё, на тумбочке очки для чтения, которые он не успел убрать. Или не собирался. Не знал, что нужно. Кухня — итальянский мрамор, техника, названия которой я не знала и знать не хотела.
Я стояла посреди спальни и смотрела на очки. Простые, в тонкой оправе. Отец был дальнозорким — я помнила это из детства: он щурился, когда читал мне сказки, и буквы расплывались, и он злился, и я думала, что злится на меня. Потом купил очки. Перестал щуриться. Перестал читать сказки тоже, но это было позже, когда я выросла, а он разбогател, и между нами образовалась пропасть размером в несколько нулей.
Я взяла очки. Повертела. Лёгкие. Стёкла чистые, он протирал. Педант. Как в бизнесе, так и в очках: ни пятнышка, ни разводов.
Положила обратно. Не убрала — положила. Пусть лежат. Пусть ждут. Пусть кто-то придёт и наденет их и дочитает книгу на тумбочке (Маркес, «Сто лет одиночества» — закладка на сто сорок третьей странице, он не дочитал, мой отец, который всё доводил до конца, — не дочитал).
Сто сорок третья страница. И всё.
Первую ночь я провела на полу.
Не из принципа, а из невозможности. Кровать была его. Простыни его. Подушка пахла его шампунем, чем-то хвойным, мужским, чужим. Я легла и через десять минут встала, потому что лежать на его месте, в его вмятине, под его потолком было как надеть чужую кожу. Тесно, неправильно, не по размеру.
Расстелила плед на полу. Свой, из мастерской, скипидарный. Подложила под голову куртку. Рядом — краски, кисти, лиса. Мой квадратный метр. Мой окоп, как сказал бы он. Дроздов. Роман. Который спал за стеной, в четырёх шагах, и слышал каждую дверь.
Интересно, он слышит, что я на полу? Наверное. Человек, который слышит каждую дверь, наверняка слышит и отсутствие скрипа кровати. И тишину, которая бывает, когда лежишь на пледе и смотришь в потолок чужой квартиры.