Потолок здесь без трещин. Ровный, белый, безупречный. Отштукатуренный, покрашенный, мёртвый. Мой потолок на Таганке — семнадцать трещин, река, молния, ветка дуба. Живой. Этот нет.
Я лежала и думала. Не об отце — о лисе. О хвосте, который не получался. О том, что издательство ждёт к маю, а я лежу на полу убитого бизнесмена, под охраной человека, который считает меня «объектом», и рисовать не могу. Потому что руки те же, кисти те же, краска та же. А я уже другая. За два дня — другая.
Наследница. Мишень. Объект.
Художница, которая рисовала лис и не трогала мир. Мир потрогал её.
Утром — кофе.
Он уже был на кухне. Как вчера. Как будет завтра, и послезавтра, и каждый день, пока этот кошмар не кончится. Сидит за столом прямо, ровно, по стойке «смирно». Чашка перед ним — чёрный, без сахара. Перед моим местом тоже чашка.
Я остановилась в дверях. Посмотрела на чашку. На него.
— Вы сделали мне кофе?
— Вы не спали.
— Откуда…
— Кровать не скрипела. Вы спали на полу. Плед. Рядом с красками.
Я открыла рот. Закрыла. Он знал. Конечно, знал. Слышит каждую дверь. И каждое отсутствие скрипа. Человек-радар в чёрных носках.
— Это жутко, — сказала я.
— Это моя работа.
— Ваша работа — знать, что я сплю на полу?
— Моя работа — знать, где вы находитесь. В кровати или на полу — это уже уточняющая информация.
— «Уточняющая информация». Вы так разговариваете с людьми?
— Я так разговариваю с объектами.
— Я — не объект.
— В рамках контракта — объект.
Я села. Взяла чашку. Кофе — горячий, крепкий. Не такой, какой я люблю (мне нужен с молоком, с сахаром, сладкий, тёплый, детский), но хоть горячий. А горячее утром — это горячее утром, и плевать на сахар.
— Спасибо, — сказала я. — За кофе. Не за «уточняющую информацию».
Он кивнул. Пил свой. Молча.
Я пила свой. Тоже молча.
Кухня мёртвого человека. Итальянский мрамор. Двое живых за столом. Один — делает кофе. Другая — пьёт. Нормальное утро в ненормальной жизни.
После завтрака я попыталась рисовать.
Разложилась на полу спальни, в своём окопе: бумага, вода, кисти, палитра. Лиса — прислонённая к стене, с пятном на морде и кривым хвостом. Смотрела на меня хитрыми глазами. Ну? Будем?
Будем!
Кисточка. Вода. Кадмий оранжевый. Мазок.
Ничего. Рука не та. Мазок мёртвый, плоский, как будто кисть разучилась говорить. Обычно мазок был живым: я чувствовала краску, как музыканты чувствуют звук, — кончиками пальцев, через кисточку, через воду. Сегодня ничего. Глухо. Как играть на пианино в перчатках.
Попробовала ещё. И ещё. Три мазка — три трупа. Плоские, бессмысленные, чужие.
Положила кисточку. Легла на спину. Потолок. Белый. Ровный. Мёртвый.