Я посмотрела на Романа. Его профиль — шрам, челюсть, руки на руле. На левом запястье — цветок. Бледный, почти невидимый. Второй день из трёх. Завтра исчезнет.
Послезавтра нарисую новый.
Они сломали мои кисточки. Но не мои руки. И не его руку, на которой — мой цветок.
Не сломали. Не сломают.
Упрямая. Лучшее, что мне говорили.
Глава 14. Чай
Роман
Отчёт Штыку: мастерская. Взлом — профессиональный. Замок (тот самый, один, хлипкий) вскрыт без повреждений. Значит, отмычка или ключ. Камеры в подъезде — нет (говорил). Камеры на улице — ближайшая в ста метрах, угол не захватывает вход.
Краски уничтожены. Кисти сломаны. Рисунки повреждены, девять из двенадцати. Надпись на стене — её краска.
Не случайные. Не уличные. Работа. Целенаправленная, методичная. Психологическое давление: не убить — сломать. Показать: мы знаем, где твоё слабое место. Мы — внутри.
Игорь. Или люди Игоря. Цепочка — та же: мотив, возможности, информация. Нитка утолщается. Но не доказательство.
Отправил. Штык ответил через минуту: «Принял. Усиливаю наблюдение за Красновым И. С. Ром — она как?»
Опять. «Она как.» Штык и его вопросы.
Не ответил.
Ночь. Кухня. Два часа.
Она сидела за столом. Не рисовала — сидела. Руки на столе, ладонями вниз. Пальцы — в бурой краске. Бурая грязь — кадмий, охра, ультрамарин, смешанные. Мёртвая краска на живых руках.
Не плакала. Не говорила. Сидела.
Я вошёл. Не спрашивая — не нужно. Два часа ночи, она на кухне, одна. Я не в коридоре. Здесь. Рядом.
Чайник. Вода. Две чашки. Её — с молоком, два сахара. Автоматика. Поставил перед ней. Сел. Не напротив. Рядом. Тот же край стола. Её стул — слева, мой — справа. Тридцать сантиметров. Близко. Ближе, чем позволяет протокол. Ближе, чем позволяю себе.
Она не повернулась. Смотрела перед собой. Чай не трогала.
Молчание. Не тяжёлое — плотное. Как бронежилет: давит, но держит. Внутри — можно дышать. Снаружи — не пробьёт.
Десять минут. Она молчала. Я — молчал. Чай остывал.
Потом — её рука. Левая. Сдвинулась по столу медленно, сантиметр за сантиметром. К моей. Правой. Которая лежала рядом — на тридцать сантиметров правее. На двадцать. На десять.
Пять.
Её мизинец коснулся моего.
Одно касание. Мизинец к мизинцу. На столе, в темноте, в два часа ночи, среди остывшего чая и бурой краски на пальцах.
Не убрал. Не потому что протокол позволяет — не позволяет. Не потому что решил — не решал. Не убрал — потому что не смог. Физически. Мышцы отказали. Палец остался.
Мизинец к мизинцу. Тридцать секунд. Минута.
Она не двигалась. Я не двигался.
Потом она повернула голову. Посмотрела на меня. Глаза — голубые, сухие, злые. Не на меня — на них. На тех, кто сломал кисточки. На дядю Игоря с его цветами. На мир, который трогает то, что не имеет права трогать.