Уголок рта выше. На миллиметр. Я считала его миллиметры, как он считал мои ложки сахара.
— Нет, — сказал он.
Второй раз.
К девятому сдался. Не потому что устал (он не уставал — машина, функция, терминатор в чёрных носках). Потому что я сказала: «Там оригиналы первой книги. Единственный экземпляр. Два года работы. Если с мастерской что-нибудь случится, я потеряю всё.»
Он посмотрел на меня. Долго. Оценивал — риск, маршрут, время. Потом:
— Двадцать минут. Заходим, забираем, выходим. Ни минутой больше.
— Тридцать.
— Двадцать.
— Двадцать пять. Мне нужно достать лак из-за валенка. Это целая операция.
— Двадцать пять.
Победа. Маленькая, негероическая, с валенком в центре. Но — победа.
Мы приехали в полдень.
Таганка. Мой район. Мой двор. Мой подъезд с облупившейся краской и запахом кошек. Роман впереди, на два шага. Куртка расстёгнута, правая рука свободная. Я знала почему: пистолет. Подмышечная кобура. Видела один раз случайно, когда он снимал куртку на кухне и забыл, что я смотрю. Чёрная кожа, металл. Не говорила. Не спрашивала. Знала и молчала.
Он вошёл первым. Я за ним. В дверях остановился. Рука — назад, жест: стой. Стояла.
Три секунды. Пять. Он осмотрел — быстро, бесшумно. Потом повернулся. Лицо — другое. Не «уголок рта», не «желваки». Ничего. Пустое. Как стена, которую покрасили в белый и забыли повесить картину.
— Не входите, — сказал он.
Вошла. Потому что упрямая. Потому что — это моя мастерская. Потому что я должна была видеть.
Они разнесли всё.
Не «ограбили» — разнесли. Грабят — это когда забирают. Здесь — не забрали ничего. Уничтожили.
Мои краски. Тюбики раздавлены, вспороты, размазаны по полу. Кадмий, охра, ультрамарин, берлинская лазурь — всё смешалось в бурую грязь, которая покрывала паркет ровным слоем, как болото. Мои кисточки сломаны. Не погнуты — сломаны, каждая, пополам. Я видела — они ломали руками, методично, одну за другой. Кисточки мои, из колонка, которые я собирала пять лет, по одной, потому что хорошие кисти стоят как крыло от самолёта.
Мои рисунки. Папка с оригиналами на полу, раскрытая. Листы разорваны. Не все — часть. Лиса у реки пополам. Лиса на крыше в клочья. Лиса и луна смята, брошена в угол.
Я стояла. Смотрела.
На кисточки. Сломанные, на полу, среди бурой грязи. Мои кисточки. Мои руки — продолжения моих рук. Без которых я — не я. Как без пальцев, как без глаз, как без дыхания.
Они сломали мои кисточки.
— Яся, — его голос. За спиной. Близко. — Нужно уходить.
— Они сломали мои кисточки.
— Яся. Уходим. Сейчас.
— Каждую. Сломали каждую. Руками.
— Я вижу. Уходим.