Я её почувствовал изнутри. Сжалась вокруг меня — мелко, волнами, как пульс. Держаться дальше не смог.
Я за ней. Секундой позже. Молча. Стиснув зубы. Потому что, если открою рот — скажу. Что-то, что нельзя сказать. Что-то, у чего нет протокола.
Не сказал.
Кафель. Холодный. Её голова на моём плече. Моя рука на её спине. Потолок — белый, ровный. Чужой потолок. Чужая квартира. Чужая жизнь, которая за двадцать три дня стала — моей.
Она дышала. Спокойно, глубоко. На моём плече. Волосы на моей шее. Щекотно. Не двигался.
Тишина. Не рабочая. Другая. Полная. Та, которую я не слышал три года. Та, в которой не нужно слушать, проверять, сканировать. В которой можно просто лежать. На полу. На кафеле. С ней.
— Роман, — сказала она. Тихо.
— Да.
— Ты не скажешь «простите»?
— Нет.
— И не скажешь «это не повторится»?
— Нет.
— Хорошо.
Молчание. Её палец на моей груди. Рисовала. Невидимое. Маленькие круги по коже, по шрамам, по рёбрам. Рисовала на мне. Как цветок на запястье. Только без кисточки. Пальцем. По голой коже.
Я закрыл глаза. Чувствовал каждый круг. Каждую линию. Она рисовала что-то на мне. Я не спрашивал что. Не важно. Важно — рисовала. Значит — рука работает. Значит её не сломали. Значит, всё, что нужно — здесь. Палец, кожа, тишина.
— Ты перешла на «ты», — сказал я.
— Ты тоже.
— Когда?
— Не знаю. Где-то между стеной и полом.
Молчание. Я не улыбнулся. Но что-то. Внутри. То, для чего нет слова в рапортах. То, от чего — тепло. Не жар, не огонь — тепло.
Я нарушил. Всё. Правило, протокол, контракт. «Объект — не человек.» Нарушил на полу, на кафеле, с краской на щеке и её именем на губах.
Должен жалеть. Должен встать, одеться, позвонить Мещерякову, доложить, сняться с контракта. Должен — по правилам.
Лежал. На полу. С ней на плече.
Не жалел.
И от этого «не жалел» было страшнее, чем от всего. Потому что с Леной — жалел. Каждый день, каждую ночь, два года. Жалел, что нарушил. Жалел, что вышел. Жалел, что три минуты.
С ней — не жалел.
И значит — это не повторение. Не тот огонь. Другой. Тот, который не тушится. Тот, который тлеет и разгорается.
Тот, от которого не уйти.
Она рисовала на моей груди. Невидимые круги. Маленькие. Тёплые.
— Яся, — сказал я.
— Да.
— Ты — не объект.
— Знаю.
— Давно уже не объект.
— Знаю, Роман. Я давно знаю.
Тишина. Кафель. Потолок. Дождь за окном всё ещё шёл. Третий день.
Магия. Она сказала — магия. Каждый дождь. Я не верил. Не верю.
Но лежал на полу, с ней на плече, и дождь шёл, и фонари были жёлтыми на мокром асфальте.
И может, может она была права.
Глава 22. После
Роман
Утром не сбежал.