На последнем слове голос сломался. Вниз, в хрип, в тишину. Я стиснул зубы. Челюсть заболела. Пальцы на чашке, побелели.
Два стакана. Картонные. На асфальте. Рядом с горящей машиной.
Тишина. Долгая.
Она не плакала. Не ахала. Не говорила «мне жаль» или «это ужасно» или «бедный ты». Сидела. Смотрела молча.
Потом встала. Обошла стол. Подошла. Я сидел — она стояла. Взяла мою руку — правую, с разбитыми костяшками. Взяла и держала. Двумя своими. Маленькими, с краской.
— Три минуты — не твоя вина, — сказала она.
— Моя.
— Нет. Виноват тот, кто заложил бомбу. Не тот, кто пошёл за кофе. Ты пошёл за кофе для неё. Потому что она любила капучино. Это — не вина. Это — любовь. А любовь не убивает.
— Убивает.
— Нет, Роман. Бомба убивает. Любовь — нет.
Она держала мою руку. Крепко. Её пальцы на моих костяшках, на шрамах.
— Ты варишь кофе дома, — сказала она. — С тех пор, только дома. Две чашки. Каждое утро. Не из автомата, а из кофемашины. Потому что кофемашина в четырёх шагах. Не в пятидесяти метрах.
— Да.
— Ты больше не уходишь. Ты рядом. Всегда. Четыре шага. Полторы секунды. Потому что три минуты слишком много. И ты больше не уходишь на три минуты.
Я смотрел на неё. Маленькая. С краской на пальцах. С моей рукой в её руках.
— Ты не Лена, — сказал я.
— Знаю.
— Не потому говорю... потому что ты должна знать: я не сравниваю. Не подставляю. Ты не она. Другой огонь.
— Какой?
— Тот, который не тушится.
Она сжала мою руку. Крепче. Её глаза — голубые, сухие, прямые. Без жалости. Без слёз. С чем-то другим — тем, от чего я не мог отвернуться.
— Я не собираюсь гаснуть, — сказала она. — И сидеть в машине тоже. Если нужен кофе пойдём вместе. Оба. Четыре шага или пятьдесят метров, но вместе.
Вместе.
Слово, которого не было в моём рапорте. В моём протоколе. В моей жизни — три года. «Один» — было. «Контроль» — было. «Периметр» — было. «Вместе» — нет.
— Вместе, — повторил я. Тяжело. Как штангу вверх поднять, на вытянутых руках, с дрожью в мышцах. Но поднял.
Она наклонилась. Поцеловала в лоб. Коротко. Как ставят точку. Или как начинают предложение.
Потом вернулась на свою сторону стола. Взяла чашку. Допила кофе. С молоком. С двумя ложками сахара.
— Роман, — сказала она.
— Да.
— Спасибо, что рассказал.
Кивнул. Горло — наждак. Глаза — сухие. Не плачу. Три года. Но горло — наждак.
— И ещё, — сказала она.
— Что?
— Кофе сегодня вкуснее, чем обычно.
Она улыбнулась. Тихо. Одним уголком. И ушла рисовать.
Я сидел за столом. Две чашки — пустые. Его кухня. Его мрамор.
Мой кофе, её кофе.
Впервые за два года рассказал. Вслух, целиком. Не Штыку — ей. И мир не рухнул, стены не сомкнулись, машина не загорелась.