Я за ней. Молча. Без рывка. Не зажмурился, не отвернулся. Смотрел, как она открывает глаза — медленно, обратно ко мне.
Впервые не закрылся.
Тишина.
Она на моём плече. Я на спине. Потолок белый, но уже не пустой. Лунный свет — полоса через кровать. Её дыхание ровное, восемь в минуту.
Не считал. Просто знал. Привычка, которая стала не привычкой. Чем-то другим. Чем-то, от чего не хочется избавляться.
Она рисовала на моей груди. Пальцем. Невидимое. Круги, линии. Не спрашивал что. Знал: она рисует, когда думает. Когда ей хорошо.
Ей хорошо. Мне хорошо.
Простое слово. Три слога. «Хо-ро-шо.» Три года не произносил. Три года — «штатно», «нормально», «в рабочем состоянии». «Хорошо» не было в лексиконе.
Сейчас есть.
— Роман, — тихо.
— Да.
— Ты не уснул?
— Нет.
— Почему? Считаешь?
— Не считаю. Впервые не считаю.
Она подняла голову. Посмотрела на меня. В лунном свете — её лицо: светлые волосы, голубые глаза, родинка под мочкой.
— Прогресс, — сказала она.
Положила голову обратно. На моё плечо. Наше место.
Я лежал. Не считал. Не сканировал. Не проверял.
Просто лежал. С ней. В тишине, которая была не рабочей, не привычной, не армейской. Полной. Тёплой.
Её тишина. Моя. Наша.
Впервые — правильная.
Глава 33. Портрет
Яся
Утром я попросила его сесть.
— Сесть — это операция какая-то? — спросил он, садясь у окна, в полосу апрельского света, которая делила его лицо надвое: одну половину — золотистую, тёплую, другую — серебристую, прохладную, и шрам между ними как граница, как шов, которым сшили двух разных людей в одного.
— Это портрет. Большой. Не для блокнота.
— Долго?
— Сколько надо.
Лист — ватман, А2, на стене, на кнопках. Я стояла перед ним, как перед зеркалом, только в зеркале не я, а он. Кисточка, вода, акварель.
— Не двигайся.
— Не двигаюсь.
— Ты моргнул.
— Моргание — непроизвольный рефлекс. Необходим для увлажнения роговицы.
— Можешь увлажнять реже?
— Нет. Я умею стрелять, водить, оказывать первую помощь и разбирать автомат за тридцать секунд. Не моргать — нет.
Я улыбнулась с кисточкой в руке, перед листом, на котором его лицо проступало из белизны, как фотография в проявителе. Шрам — последним. Без него просто мужчина. Со шрамом — Роман. Мой. С кирпичом из Хомса и двумя стаканами на асфальте.
Три часа.
Когда закончила, я отступила. Посмотрела на лист — мокрый, мерцающий.
— Иди, — сказала. — Посмотри.
Он встал, размял шею быстрым военным движением и подошёл. Встал рядом. Посмотрел.
Молчание. Долгое. Не рабочее — другое. Он смотрел на себя — нарисованного, мокрого, акварельного. На лицо, которое было его. И не его.