Этот не живой. Этот просто белый. Как лист до первого мазка.
Встала.
Прошла к окну — тому, у которого мы стояли в дождь, плечом к плечу, и он смотрел на жёлтые фонари пять минут без сканирования. Прижалась лбом к стеклу. Холодное, мокрое от конденсата. Весенняя Москва за ним — тёмная, с огнями, с людьми внизу, которые ничего не знали и никуда не ушли.
Я смотрела вниз и считала — он научил. Считать секунды, минуты, расстояние от окна до двери. За три минуты можно сварить кофе, добежать до автомата, потерять человека. За три минуты многое можно решить.
Я отошла от окна.
На полу у двери — мои краски, банки, блокнот, брошенный днём, раскрытый. Подняла машинально, чтобы не валялся. Между страниц — листок. Сложенный вдвое. Я свои так не складываю. Развернула.
Цветок.
Кривой стебель. Пять лепестков, как пять ног у его лисы. Нажим такой, что бумага продавлена насквозь: он всегда сжимал сильнее, чем нужно — карандаш, кисточку, жизнь.
Роман Дроздов, который не умеет рисовать. Который чертит схемы, маршруты, периметры. Сел где-то в моём коридоре, взял мой карандаш и нарисовал мне цветок. И спрятал, чтобы я нашла. Потом. Когда его уже не будет.
И я поняла, глядя на пять кривых лепестков: человек, который рисует тебе цветок на прощание, не прощается. Он не умеет сказать «останусь». Но он носил меня у самой груди и оставил мне себя. На бумаге. Вместо слов, которых у него нет.
Я взяла телефон.
Палец нашёл его номер раньше, чем голова разрешила. Я не знала, где он сейчас: в Марьино, в дороге, на кухне у Штыка. Не имело значения. Имело значение одно: я могу позвонить. Имею право. Без повода. Мама бы одобрила.
Гудок. Второй. Третий.
— Да, Яся.
— Ты кое-что забыл.
Пауза. Его. Длинная, акварельная. Та, в которой умещалось всё.
— Что?
— Вернуться.
Я опустила телефон. Прошла к окну. Постояла. Лбом — на стекло. Смотрела на Москву, которая ничего не знала. Потом отошла, вытерла глаза. Поправила волосы. В его футболке, краска на щеке. Не стала вытирать. Красивый цвет.
Ждала.
Глава 39. Раппорт
Роман
Ночь в Марьино. Не спал.
Понедельник. Девять утра. Кабинет Мещерякова.
Я сидел напротив. Стул кожаный, твёрдый, для просителей. Шеф в кресле, два экрана, вид на Москва-реку. Между нами папка. Тонкая. Один лист. Один абзац.
«Прошу освободить от исполнения обязанностей по личным обстоятельствам. Дроздов Р. С. Дата. Подпись.»
Шеф читал. Долго. Поднял глаза.
— Дроздов, это что?
— Рапорт об уходе.
— Я вижу, что рапорт. Я спрашиваю — с чего это вдруг.
— Личные обстоятельства.
— Какие, Дроздов?
— Личные, шеф. Так и в рапорте написано.