Её ногти впились в мои плечи. Её дыхание у моего уха горячее, сбивчивое.
Она со мной, вокруг, на мне, подо мной, — и я — в ней, и между нами — ничего, ни стены, ни контракта, ни трёх минут. Ничего.
Её голос — тихий, в моё ухо, моё имя:
— Роман. Роман. Роман.
Три раза, как молитву.
Моё в ответ:
— Яся.
Сжалась вокруг меня крепко, разом, без волн. Я почувствовал и сорвался следом, в ту же секунду. Не было силы держать ни себя, ни её.
Прижались — мокрые, горячие, дрожащие. Не двигались. Дышали. Я лбом в её волосы. Она лицом в мою шею. Стояли так — она ещё на мне, я ещё в ней, стена за её спиной.
Прихожая. Пол.
Она лежала на мне — на полу прихожей, среди ботинок и обоев, куртки, которая упала с вешалки (моя вина, зацепил). Маленькая. Горячая. Дышала мне в грудь.
— Мы не дошли до кровати, — сказала она.
— Нет.
— Мы — в прихожей. На полу. Среди ботинок, Ром.
— Да.
— Авторский стиль?
— Авторский стиль.
Она засмеялась в мою грудь, тихо, с тем смехом, от которого у меня внутри тепло. Не жар, не огонь — тепло. То, которое не тушится.
И я улыбнулся.
Не миллиметр. Не уголок. Не тень. Улыбнулся — целиком, лицом, ртом, глазами, шрамом, который дёрнулся непривычно, потому что три года эти мышцы не работали.
Некрасивая улыбка. Кривая. С дёрнувшимся шрамом и непривычными морщинами. Первая за три года.
Она подняла голову. Посмотрела — снизу, с моей груди. На мою улыбку. На кривую, некрасивую, первую.
— Вот, — сказала она. Шёпотом. С мокрыми глазами. — Вот так ты выглядишь, когда — не боишься.
Я не боялся.
Нет, боялся. Конечно, я боялся. Три минуты, два стакана, машина. Всё помнил. Всего боялся.
Но лежал. Здесь. С ней. На полу прихожей, среди ботинок, с кривой улыбкой и помятыми обоями.
Боялся и лежал.
Потому что бояться и оставаться — это и есть жить.
Три минуты. Которые не убили. Которые меня привели обратно.
Домой.
Эпилог
Яся
Мастерская на Таганке пахла так, как должна пахнуть жизнь: скипидар, акварель, кофе из турки и совсем немного — его мыло, которое поселилось здесь вместе с ним, среди кисточек и банок, и пахло правильно.
Решётки на окнах — новые, кованые, красивые (я настояла на «красивых», он на «кованых», сошлись). Замки — три, серьёзные, с ключами, которые он проверял каждое утро. Камера над дверью, маленькая, незаметная. Его мир в моём мире. Протокол среди акварели. Два в одном, как мой кофе с молоком.
На полке над моим столом — Маркес. Закрытый, без закладки. Я дочитала за отца, ночами, по странице. Что было после сто сорок третьей, я ему уже рассказала. Молча. Как рассказывают тем, кого нет. Не знаю, услышал ли. Камень, который семь лет лежал, — упал. И не возвращается.