Она позвонила. «Ты забыл одну вещь.» — «Какую?» — «Вернуться.» Три предложения. Шесть слов. Которые перевернули мой маршрут.
Я ехал и думал. Не планировал, не считал, не строил схему. Думал, как нормальный человек. Без протокола.
О чём: о ней. О кофе на двоих. О цветке, — корявом, карандашном, с лепестками-ушами. О том, что она нашла его. И всё поняла. Потому что она всегда понимает. Без слов. Без объяснений. Берёт мои кривые рисунки, мои кривые слова, моё кривое «пожалуйста» и понимает.
О Лене. О двух стаканах. О том, что я ехал в Марьино, и квартира была, пустая. Не «негативное пространство» (её слово), а просто пустая. Сумка на полу. Стул. Стол. Кровать. Ни лис, ни кисточек, ни банок с мутной водой. Ни — запаха. Скипидар, краска, сладкое.
Хамовники. Дом. Подъезд.
Штык остановился.
— Ром.
— Да.
— Иди. Сумку оставь.
Посмотрел на него. Штук — за рулём, ел яблоко, лицо серьёзное.
— Зачем?
— Затем. Придёшь без сумки. Без «сумка у двери, тридцать секунд». Без «я могу уйти в любой момент».
Я посмотрел на сумку. Чёрная. Собранная. Три года — готов уйти.
Оставил. На заднем сиденье.
— Поезжай, — сказал я.
Штык посмотрел на меня. Долго. Потом — кивнул. И — улыбнулся. Широко.
— Наконец-то, Ром. Наконец-то.
Я вышел. Машина уехала. Штык, яблоко, сумка. Всё уехало.
Я стоял у подъезда.
Рубашка. Джинсы. Ботинки. Куртка. И часы на запястье. Отцовские. Тикают.
Три минуты.
Стоял перед подъездом. Смотрел вверх. Шестой этаж. Окна светятся, она там за стеклом. Ждёт. Поставила две чашки — я знал, потому что знал её. Потому что она всегда ставила две. Даже когда я не заслуживал.
Три минуты.
Те самые. Число. Проклятие. Мера.
Тогда — три минуты, и машина горит. Два стакана на асфальте. Картонные.
Сейчас — три минуты, и я стою. Без сумки. Без стены. Без — правила, которое держало меня три года и которое теперь не работает.
Тогда ушёл на три минуты и потерял.
Сейчас стою три минуты и выбираю.
Не уйти. Не потерять. Остаться.
Остаться страшнее. Потому что остаться — это каждый день. Каждое утро — кофе. Каждую ночь — её дыхание, восемь в минуту, на моём плече. Каждый день бояться, что потеряю. И каждый день не терять.
Каждый день жить. Не выживать, не охранять, не контролировать. Жить.
Штык сказал: «Перестань считать. Живи.»
Она сказала: «Просто — ты.»
Лена — если бы могла — сказала бы: «Наконец-то, Ром.»
Три минуты прошли.
Подъезд. Дверь. Лифт. Кнопка. Шестой этаж.
Коридор. Дверь — та, с тремя оборотами, бронированная. За ней — она. Кофе. Лиса. Цветок на тумбочке.
Дом.
Постучал. Не позвонил — постучал. Как в первый день. В мастерской. Когда она открыла босая, в рубашке, с краской на щеке, и сказала «мне не нужна охрана», а я сказал «мне не нужно ваше разрешение».