Не пустой. Другой. Как комната, в которой убрали мебель: стены те же, потолок тот же, но акустика — чужая. Звуки падают иначе. Не туда.
Я прошла в прихожую.
Его ботинок у двери не было.
Тяжёлых, армейских, которые он ставил — точно по линии, параллельно, по-военному, с первого дня, когда снял их в моей мастерской, чтобы не наступить на акварели. Их след — на паркете, две вмятины, почти незаметные, нужно знать, где смотреть. Я знала. Я смотрела на эти вмятины каждый день, не потому что специально, а потому что художник видит следы. Это профессиональное.
Его куртки на вешалке тоже не было. Только моя, демисезонная, бежевая. Одна. Вешалка всегда была с двумя куртками, я привыкла, и теперь она выглядела — однорукой.
Я потрогала крючок. Пустой. Холодный.
Пошла на кухню.
Кофемашина. Две чашки в раковине — утренние, мытые. Последний раз две чашки. Его чёрный, мой с молоком. Я не помнила, что мы говорили. Помнила тишину. Ту, которая была уже не рабочей и ещё не прощальной. Ту, в которой оба знали и ни один не произносил вслух.
Я не произносила, потому что не хотела торопить.
Он, потому что не умеет. Роман Дроздов не произносит того, что может не вернуть назад.
Взяла его чашку. Чёрную, без узора. Гладкую. Тяжёлую. Его — с первого дня, он выбрал её сам, молча, как выбирал всё своё в этой квартире: тихо, без объяснений, просто взял, и это стало его. Чашка. Место за столом. Ночной коридор. Четыре шага.
Поставила обратно.
Пошла рисовать. Кисточка, вода, лиса.
Не рисовалось.
Мазок плоский, мёртвый. Второй ещё хуже. Третий я не сделала, потому что кисточка остановилась сама, не хотела рисовать, и я смотрела на неё — тонкая, «Рублёв», номер четыре, та, которую он купил, помня, что «Гамма» линяет, и думала: ты купил мне кисточки. Ты запомнил номера. Ты ушёл и взял с собой тишину, к которой я привыкла, а оставил вмятины на паркете и чашку в раковине.
Несправедливый обмен.
В спальне — матрас. Его матрас, который он принёс из гостевой, тонкий, армейский, жёсткий. Я не убрала. Пусть будет сказала себе в первую неделю, пока он ещё спал в коридоре, пусть стоит на случай, если... Потом «на случай если» стало не нужно, потому что он перестал спать в коридоре. Но матрас остался. Стоял у стены, прислонённый, как аргумент. Как «я здесь, занимаю место».
Сейчас это был просто матрас.
Я легла на кровать. Его кровать, отцовскую, которая давно перестала быть отцовской и стала нашей, а теперь снова стала просто кроватью. Потолок белый, гладкий, без трещин. Я скучала по своему потолку. По семнадцати трещинам, реке, молнии, ветке дуба. По потолку, который был живым.