Я поставила чашку на стол. Рядом с портретом лисы, которая сохла после вчерашней лессировки. Кофе плеснул на блюдце, на скатерть.
— Яся? Ты слышишь?
— Слышу.
— Всё. Он в СИЗО. Адвокат подал апелляцию, но я уверена: доказательств достаточно. Запись, финансовая связь, показания Кати. Катя дала показания. Подтвердила: передавала информацию. Не знала зачем, но передавала.
Катя. Помощница Маргариты, которая работала в фирме Игоря, которая передавала маршруты, время, «когда и куда». Которая не знала или знала и не хотела знать.
Неважно. Катя не мой враг. Мой враг в СИЗО. С утра. Без залога.
— Спасибо, Маргарита, — сказала я.
— Не «спасибо». «Наконец.» Скажи «наконец», Яся.
— Наконец.
Повесила трубку. Положила телефон на стол. Рядом с чашкой.
Роман сидел напротив. Слышал всё. Его лицо — спокойное, профессиональное. Но что-то в глазах… Не радость. Облегчение? Может быть. Или выдох. Выдох человека, который стоял на посту и услышал «отбой».
— Арестован, — сказала я.
— Слышал.
— Всё.
— Всё.
Тишина. Кухня. Мрамор. Утро. Кофе — его чёрный, мой сладкий.
Я ждала чего-то. Триумфа, облегчения, радости, слёз. Чего-то из того набора, который полагается, когда ловят убийцу твоего отца. Ждала, как ждала горя в первый день, когда Маргарита позвонила и сказала «мёртв». Ждала и не находила.
Вместо этого — тишина. Не пустая, как тогда белый лист, чистый, без мазка. Другая. Тихая. Как после дождя: всё мокрое, всё вымытое, и воздух чистый, и дышать можно.
Можно дышать.
Я пошла в спальню.
Не знаю зачем, ноги отнесли. Мимо коридора (того самого, с чашкой, с поцелуем, с «простите»), мимо ванной (орхидеи — засохли, стояли мёртвые, я так и не выбросила), в спальню. Его. Отцовскую. Которая стала моей.
Фотография на стене, в коридоре. Но я шла не к ней. Я шла — к тумбочке. К очкам. К Маркесу.
Стояла. Смотрела.
Очки в тонкой оправе. Чистые, он протирал. Педант. Маркес с закладкой, потрёпанной, бумажной. Он не дочитал.
Я взяла книгу. Открыла на закладке. Сто сорок третья. Страница, на которой его жизнь остановилась — не физически (физически — машина, Рублёвка, два выстрела), а здесь, на тумбочке, в книге, которую он читал перед сном и положил, и выключил свет, и уснул, и утром поехал на работу, и не вернулся.
Сто сорок третья страница. Я не читала, что на ней. Не нужно. Важно, что он читал. Маркеса. «Сто лет одиночества». Мой отец — жёсткий, холодный, контролирующий бизнесмен, который считал мои лисы «зверушками» и хотел, чтобы я занималась «делом», читал на ночь Маркеса. Про одиночество.
Может, потому что знал, что такое одиночество. Один в огромной квартире, без жены, без дочери, без брата, который планировал убийство и приносил орхидеи. Один с Маркесом и очками и сигарами.