Знала и не звонила. Потому что — гордая. Как он. Одинаково гордые. Два камня на разных берегах реки, которые не двигались.

Мне было десять, когда он принёс коробку.

Не на день рождения — просто так, в среду, с работы. Плоская, белая, с нарисованными тюбиками на крышке. Я тогда рисовала чем попало — фломастерами, карандашами, акварелью из школьного набора, которая пахла пластиком и пачкала не в тот цвет. Он не говорил про рисование ничего. Ни «молодец», ни «не трать время», как будто не замечал.

Но принёс.

Положил на стол, перед ужином, молча. Я открыла крышку — внутри лежали двенадцать тюбиков, настоящих, не школьных. «Ленинград». Кадмий жёлтый, кадмий оранжевый, охра, умбра, берлинская лазурь. Я читала надписи и не поднимала глаз, потому что боялась, что если подниму, он скажет что-нибудь, от чего это станет меньше, чем было.

Он ничего не сказал. Ушёл мыть руки. Потом мы ели суп.

Позже, много позже, когда мне было уже восемнадцать и я уходила с чемоданом — я думала: он пошёл в магазин. В художественный, на Арбате, я знала тот магазин, тяжёлую дверь, запах скипидара в подъезде. Он вошёл в него — в своём пальто, с портфелем, с лицом человека, который привык к кабинетам и сметам, и спросил у продавца: что брать, если ребёнок рисует? Или не спросил — выбрал сам. Стоял перед полкой и выбирал.

Я не знала, как именно. Но выбрал и принёс.

И ничего не сказал.

Я стояла с книгой в руках, и горе, наконец, пришло. Не каплей, не по вискам. Волной. Медленной, тяжёлой, тёплой. Накрыло, как акварель накрывает бумагу: сначала край, потом середину, потом — всё, до последнего белого пятнышка, которое сопротивлялось и сдалось.

Я плакала. Стоя, с книгой в руках, с Маркесом на сто сорок третьей странице. Плакала тихо, без звука, как плачут, когда внутри не шторм, а прилив: медленный, неизбежный, тёплый.

Не потому что его убили — из-за этого я злилась. Из-за этого — ярость, белое пламя, серьга с микрофоном. Из-за убийства не плакала.

Плакала, потому что не успела. Не успела позвонить. Не успела приехать. Не успела сказать: папа, я рисую лис, и у них кривой хвост, и это авторский стиль, и мне хорошо, и я не жалею, что ушла, но жалею, что не звонила, и ты тоже не звонил, и мы оба гордые, упрямые, одинаковые, и теперь ты на сто сорок третьей странице, и я никогда не узнаю, понравился бы тебе конец книги.

Не успела.

— Прости, — сказала я.

Книге. Очкам. Комнате. Ему, которого здесь не было и не будет.

— Прости, что не простила раньше.

Не «прости, что ушла» — ушла правильно. Не «прости, что не звонила» — он тоже не звонил. «Прости, что не простила» — за контроль, за «зверушки», за «будешь заниматься делом». Простить — не значит согласиться. Простить — значит отпустить. Камень, который держала семь лет — тяжёлый, каменный, гордый, отпустить.