Я не двигалась. Стояла посреди мастерской, среди бурой грязи и сломанных кисточек и разорванных лис. И что-то внутри поднималось. Не горе, не страх. Другое. Горячее, красное, с привкусом железа на языке.
Ярость.
Не тихая — та, которой я злилась на отца, на жизнь, на кривые хвосты. Другая. Кипящая. Из живота, из грудной клетки, из горла. Ярость человека, у которого вломились в святое и растоптали.
Мастерская — моя. Единственное место, которое было моим. Не отцовское, не наследство, не «объект безопасности». Моё. Краски, кисти, лисы, валенок, подпирающий шкаф. Моё — заработанное, выстраданное, нарисованное.
Они это знали. Тот, кто звонил — «красивые руки, было бы жаль» — знал. И сделал. Не руки сломал — кисти. Не жизнь отобрал — мир. Мой маленький, мокрый, акварельный мир.
— Они тронули мои краски, — сказала я. Голос чужой, низкий. Не мой.
Роман стоял за спиной. Я чувствовала его тепло, его присутствие. Близко. Ближе, чем обычно.
— Яся, — сказал он. Тихо. Не командным тоном — другим. Тем, который я слышала один раз в коридоре, ночью, когда он сказал «пожалуйста». — Тридцать секунд. Забирайте папку. Что осталось. Уходим.
Я нагнулась. Собрала то, что не порвали. Лиса в лесу — целая. Лиса и снег — помята, но не разорвана. Три рисунка из двенадцати. Три.
Папку под мышку. Лак не взяла, плевать на лак. Плевать на валенок.
Тридцать секунд. Он вывел меня — рука на пояснице, быстро, к двери, к машине. Рука тяжёлая, горячая. На пояснице — не на локте, как раньше. Ниже. Ближе. Его ладонь, через куртку, на моей спине. Держал. Не как объект — как…
Как…
В машине — молчание. Он вёл. Я сидела рядом — не сзади, впереди, он не возражал. Папка на коленях — три лисы из двенадцати. Руки в бурой краске. Кадмий, охра, ультрамарин. Смешанные, мёртвые. На моих пальцах — на тех, которые он целовал два дня назад мёртвая краска.
Я не плакала. Хотела, но не плакала. Потому что плакать — это горе. А я не горевала. Я кипела.
— Роман, — сказала я.
— Да.
— Найдите их.
— Найду.
— И когда найдёте — скажите мне.
— Зачем?
— Хочу нарисовать их портрет. Кадмием. На стене. Крупно.
Он посмотрел на меня быстро, на секунду, вернулся к дороге. И — уголок рта. Тот самый миллиметр.
— Кисточки куплю, — сказал он.
— Из колонка. Номера два, четыре, восемь. «Рублёв». Не «Гамму». «Гамма» линяет.
— Запомнил.
Я откинулась на сиденье. Папка на коленях. Три лисы.
Они сломали девять. Порвали, смяли, выбросили. Девять лис, которые были частью меня. Которые жили на бумаге, в краске, в мокрых мазках и кривых хвостах.
Три — остались. Три — достаточно. Три — это начало.