— Я их ненавижу, — сказала она. Тихо. Ровно. Без истерики, без крика.
— Знаю.
— Они сломали мои кисточки, Роман. Каждую. Руками.
— Знаю.
— Зачем? Не «зачем — тактически». Зачем по-человечески? Что они получили? Удовольствие?
— Нет. Результат. Они добились — вы боитесь.
— Я не боюсь.
— Нет. Вы злитесь. Для них это одно и то же. Злость парализует, как страх. По-другому, но парализует. Вы не рисовали сегодня.
Попадание. Она вздрогнула. Мелко. Не от страха — от точности. Я попал.
— Это их цель, — продолжил. — Не убить, не покалечить. Остановить. Вы художница. Ваше оружие кисточка. Они сломали оружие. Теперь вы безоружная. Испуганная. Или злая — неважно. Главное, что не рисуете.
— И что мне делать?
— Рисовать.
Она посмотрела на меня. Долго.
— Рисовать?
— Рисовать. Завтра. С утра. Кисточки куплю. Бумагу куплю. Краски — те, что привезли, достаточно. Рисовать, потому что это единственное, что они не могут сломать. Руки — ваши. Голова — ваша. Лиса — ваша. Они сломали палки со щетиной. Палки заменяемые. Вы нет.
Тишина. Она смотрела. Её мизинец — на моём. Не убрала.
— «Палки с щетиной», — повторила она. — Вы только что назвали кисти из колонка за три тысячи рублей палками со щетиной.
— Виноват. Дорогие палки со щетиной.
Она засмеялась. Тихо. С мокрыми глазами — не от слёз, от смеха, который был слишком близко к слезам. Грань. Тонкая.
— Вы невозможный, — сказала она.
— Вы говорили.
Пауза. Мизинец к мизинцу. Мёртвая краска. Остывший чай.
Она сделала глоток. Поморщилась — холодный. Но пила. До конца. Потому что я сделал.
Я это видел. Знал. Пила, не потому что хотела. Потому что я сделал. И от этого внутри, в том месте, где раньше были рапорты и протоколы, что-то сдвинулось. Тяжёлое. Тёплое.
Опасное.
Она ушла спать в три. Убрала руку медленно, как убирают от раненого животного: осторожно, чтобы не спугнуть. Встала. Посмотрела на меня — сверху вниз, я сидел.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
— Роман.
— Да.
— Спасибо. За палки с щетиной.
Чуть улыбнулась. Ушла. Шаги босые, лёгкие. Дверь.
Я сидел. Кухня. Темнота. Две чашки пустые.
Мизинец. Правый. Тот, который касался её. Я смотрел на него — обычный палец, разбитая костяшка, ноготь коротко стриженный. Ничего особенного. Палец как палец.
Но горел. Как после цветка. Фантомное тепло. Её мизинец — на моём. Минута. Может, две. Касание, от которого нормальный человек не заметил бы ничего.
Я не нормальный. Три года не касался никого. Три года — рукопожатия, не в счёт. Три года — тело как инструмент, без входящих сигналов, без «тепло», «мягко», «близко».
И мизинец. Одно касание. На кухне. В два ночи.