— Хорошо, — сказала я. — Мой отец.

Снова тишина.

— Как ты? — спросила она. Не «как ты держишься», не «как тебе там одной» — просто «как ты». Минимально. По линии.

— Жива. Под охраной. Долгий рассказ.

— Под охраной — это серьёзно?

— Серьёзно.

— Игорь?

Я замолчала. Она знала. Конечно, знала. Восемнадцать лет назад она ушла не от Виктора одного — она ушла от семьи, и в этой семье «Гарик» уже тогда был тенью с улыбкой.

— Похоже, — сказала я.

— Похоже было давно. Я Вите говорила. Но он не слышал.

«Я Вите говорила.» Третий человек за неделю, который произносил эту фразу про моего отца. Мартарита говорила. Дроздов читал в досье. Мама говорила восемнадцать лет назад. Получается, отца предупреждала вся его жизнь, и он всю свою жизнь — не слышал. Гордость. Та, которую я унаследовала по прямой.

— Ты как? — спросила я. Чтобы перевести.

— Жива. Одна. Третий год — одна, ты, наверное, не знаешь. Сергей Иванович умер.

Сергей Иванович. Её второй муж. Я видела его один раз. Высокий, седой, тихий, с книжкой в кармане пиджака. Не запомнила лица — запомнила, что он смеялся над её шутками раньше, чем она договаривала.

— Соболезную, — сказала я.

— Три года уже. Поздно соболезновать.

— Не поздно. Мне про это никто не сказал.

— Я не сказала. Не было повода.

«Не было повода.» Это была наша манера разговаривать с детства: всё через «повод». Повод позвонить. Повод приехать. Повод сказать. У нас никогда не находилось поводов, и поэтому мы молчали годами, через города, через её ножницы и мои кисточки. Две женщины, которые думали, что без повода нельзя.

— Мама, — сказала я. И замолчала. Не было продолжения.

— Что, Яся?

— Можно без повода?

Долгая тишина. Я слышала её дыхание. Тонкое, ровное. Дыхание женщины, которая привыкла шить молча и думать молча.

— Можно, — сказала она. — Я не знаю, как. Но можно попробовать.

— Я тоже не знаю.

— Учись. Ты упрямая. У тебя получится.

— У меня упрямство папино, — сказала я. И испугалась, потому что назвала его «папой» — вслух, при ней, впервые за столько лет.

— Знаю, — сказала она. — Худшая твоя черта. И лучшая.

Я улыбнулась темноте, потолку чужой спальни, телефону у уха.

— Похороны были? — спросила она.

— Закрытые. Вчера. Я не ходила.

— Правильно. Не ходи на похороны людей, которых не успела простить заживо. Это гадко. И тебе, и им.

— А ты?

— Я простила. Не в том смысле, что забыла. В том, что отпустила восемнадцать лет назад. И с тех пор он мне был не муж, не друг, а отдельная история. Чужая. Так легче.

— Я попробую.

— Попробуй.

Тишина. Тёплая. Не натянутая. Я лежала в темноте чужой спальни, слушала её петербургское дыхание и чувствовала: ничего не починилось. Но что-то сдвинулось. Камешек. Маленький, на склоне. С него не покатится лавина — он один, маленький камешек. Но сдвинулся.