Я перевернул её руку. Медленно. Её ладонь вверх. Тонкое запястье. Вена голубая, под белой кожей. Пульс быстрый. Как мой. Одинаковый.
Я наклонился. Не думал — не мог думать. Голова выключилась. Тело решило.
Губы на её запястье. На пульсе. Там, где тонкая, тёплая кожа, и под ней пульс бьётся. Быстро. Рвано.
Она вздрогнула. Всем телом. Я почувствовал через губы, через её пульс, который подпрыгнул и замер на секунду.
Не отдёрнула руку. Не отдёрнула.
Я целовал её запястье, её ладонь, её пальцы, один за другим, те самые, с краской, с кисточкой, «красивые руки, было бы жаль», целовал и не мог остановиться. Её пальцы на моих губах. Указательный, средний, безымянный. Краска на моих губах. Кадмий оранжевый. Горький.
Она дышала часто, мелко. Не двигалась. Сидела напротив, через стол, её рука в моей, мои губы на её пальцах. И между нами — стол, бумага, банка с водой. И всё остальное. Контракт. Три минуты. Правило. Всё.
Я поднял глаза. Посмотрел на неё. Через её пальцы, которые ещё были у моих губ.
Её лицо. Голубые глаза — огромные, тёмные от расширенных зрачков. Губы приоткрыты. Щёки розовые. Волосы светлые, растрёпанные, с карандашом, который торчал. Она смотрела на меня.
Я встал. Потянул её руку через стол, мимо бумаги, мимо банки, вода плеснула. Она встала. Стол между нами. Я обошёл — два шага. Она не двигалась. Стояла. Маленькая, в моей футболке, с кисточкой на столе, с цветком на моём запястье.
Притянул. За руку, которую не отпускал. К себе. Одним движением. Она — к моей груди. Лёгкая. Горячая. Запах — скипидар, краска. Её волосы у моего подбородка. Её дыхание на моей шее.
Её руки на моих рёбрах. Через футболку. Пальцы — те, которые я целовал на моём теле. Маленькие. Горячие.
Я обхватил. Обеими руками. За спину, за талию. Крепко. Прижал. Так, что между нами — ничего. Ни стола, ни бумаги, ни воздуха. Ничего.
Её сердце. Через ткань, через кожу билось в мою грудь. Быстрое, рваное. Моё — в ответ. Два пульса. Один ритм.
Её лицо поднялось. Подбородок — вверх. Губы — близко. Сантиметр. Я видел её ресницы. Её скулы. Сантиметр.
Поцеловать — сантиметр. Один. Наклониться и всё. И — конец. Конец правилам, конец контракту, конец «объект — не человек». Один сантиметр и я стану тем, кем был с Леной. Тем, кто нарушил. Тем, кто потерял.
Лена. Два стакана. Машина горит. Три минуты.
Сантиметр.
Я отпустил.
Разжал руки. Отступил. Шаг назад. Два.
Она стояла — одна, посреди кухни, с опущенными руками, с лицом, на котором «да» медленно менялось на «почему».
— Нет, — сказал я. Хрипло. Голос чужой. — Не могу.