Положил руку на стол. Левую. Ладонью вверх.
Она придвинулась. Взяла мою руку двумя своими. Маленькие, тёплые, с краской на пальцах. Её кожа — на моей. Первый контакт. Не случайный — намеренный. Она взяла мою руку и держала.
Я не убрал.
Она повернула запястьем вверх. Часы — тактические, широкий ремешок, чёрный. Она посмотрела на них. На ремешок. На кожу вокруг — загорелую, с веной, которая пульсировала. Мой пульс. Она видела. Я чувствовал.
Быстрый. Слишком быстрый для сидящего за столом. Семьдесят два в покое — норма. Сейчас — девяносто. Минимум. Она держала мою руку и смотрела на вену, которая выдавала всё.
Взяла кисточку. Макнула в воду. Потом в краску. Не рыжую — другую. Зелёную. Светлую, тёплую, весеннюю.
И начала рисовать. На моей коже. Поверх ремешка часов.
Кисточка мокрая, прохладная. На моём запястье — на коже, которую три года не касался никто. Вообще никто. Рукопожатия — не в счёт. Это — другое. Мягкое, влажное, медленное. Она рисовала и я чувствовал каждый мазок. Каждую линию. Каждое движение кисточки по коже, по волоскам, по вене, которая пульсировала всё быстрее.
Цветок. Маленький. Зелёный стебель, потом лепестки. Она добавила рыжего — кадмий, тот самый. Лепестки оранжевые, тёплые. Цветок на моём запястье. Поверх часов. Поверх ремешка. Поверх всего.
Она рисовала. Я смотрел.
На её пальцы. На кисточку. На цветок, который рос на моей руке. На руке, которая стреляла, била, ломала. На разбитых костяшках — цветок. На шрамах — лепестки. На коже, которую три года не трогали, — акварель.
Не мог дышать. Не в переносном смысле, в буквальном. Лёгкие сжались. Горло перехватило. Я сидел за столом и не мог вдохнуть, потому что она рисовала цветок на моей руке, и это было самым…
Самым…
У меня не было слов. Я не из тех, у кого слова. Я из тех, у кого рапорты, схемы, протоколы. У меня не было слова для того, что я чувствовал. Есть — «тактильный контакт с объектом». Есть — «нарушение протокола». Есть — «отстранить, заменить, доложить».
Нет слова для того, как её пальцы держали мою руку. Как кисточка шла по коже. Как цветок появлялся, мазок за мазком, на запястье, которое забыло, что бывает не только боль.
Она закончила. Отпустила кисточку. Посмотрела на цветок придирчиво, с прищуром, как смотрела на лису.
— Теперь вы не только функция, — сказала она тихо.
Я смотрел на цветок. Маленький. Мокрый. На моей руке. Рыжие лепестки, зелёный стебель. Акварель на коже — хрупкая, временная. Смоется. Через час, через день. Исчезнет.
Её рука ещё на моей. Не убрала. Лежала легко, невесомо. Пальцы рядом с моими. Её указательный на моём запястье. На пульсе.