— Мы всегда про краску.
Я засмеялась. Не от шутки, от того, что он пошутил. Или не пошутил. С ним не разберёшь: его констатации звучали как юмор, а юмор как констатации. Где кончался рапорт и начинался человек — я не знала. Но граница размывалась. С каждым днём. С каждой чашкой. С каждым «достаточно», за которым прятался «не могу».
Ночью я не рисовала его.
Впервые за четыре дня — не рисовала. Лежала на полу (он принёс матрас, не спрашивая, поставил у стены, сказал «спина, поясница, скорость реакции, вопросы?» — я переползла на матрас и не спорила, потому что спина действительно болела, и он был прав, и от это опять бесило).
Лежала и думала.
Осколок. Сирия. Два слова и за ними целая жизнь, которую я не знаю. Война, которую я видела только в новостях между рекламой йогурта и прогнозом погоды. Для меня — картинка на экране. Для него — шрам на брови. Разница в четыре сантиметра и в целую вселенную.
Он был там. В песке, в пыли, в местах, где стреляют не по мишеням — по людям. Он стрелял. Наверное. Я не спрашивала и не спрошу. Есть вещи, которые не нужно знать, чтобы понимать.
Я понимала без деталей. Понимала, почему он спит в коридоре. Почему считает шаги. Почему не улыбается. Потому что мир, в котором он жил, — не для улыбок. Мир, в котором осколок — «рабочая травма», а три минуты — вечность, в этом мире улыбка — роскошь, которую не все выживают.
Он выжил. Без улыбки. Без смеха. Без «нравится». Три года функция, рапорт, контракт, объект. Три года после чего-то, о чём он молчит так же, как молчит о шраме. Только шрам виден. А то, другое, — нет.
Лена. Имя, которое мелькнуло один раз, когда Штык звонил, я слышала через дверь, обрывок: «Ром, Лена — не твоя вина.» И его ответ — тишина. Та самая тишина, которая тяжелее любого крика.
Лена. Кто-то, кого он, наверное, потерял. Кто-то, из-за кого все эти правила.
Я лежала на матрасе и думала: я рисую его четыре дня. Четырнадцать портретов. Знаю его лицо лучше, чем своё. Знаю его шрам, его руки, его челюсть, его затылок.
И я его не знаю.
«Посмотрим.» Я сказала «посмотрим» и это было не вежливое «может быть». Это было — обещание. Себе, не ему. Я узнаю. Не потому, что имею право — не имею. Не потому, что он должен — не должен. Потому что хочу.
Хочу знать, кто он. Не «Дроздов, Периметр, контракт». Кто он. Роман. С осколком и Сирией, Леной и тишиной, которая тяжелее крика.
Упрямая? Да. Лучшее, что мне говорили за неделю.
Я повернулась на левый бок. Закрыла глаза.
Завтра будет пятнадцатый портрет. Его глаза. Крупно. Те самые — серые, светлые, с рыбой за стеклом. С чем-то, что прячется. Что не показывает.