— Рабочая травма, — сказал он.
— Это не ответ.
— Это мой ответ. Достаточный.
— Достаточный для кого?
— Для контракта.
— А для разговора?
— Мы не разговариваем. Вы спрашиваете, я отвечаю.
Я посмотрела на него. Он смотрел в чашку с чаем. Чашка смотрела в потолок и не помогала.
— Роман. Мы живём в одной квартире десять дней. Вы знаете, сколько ложек сахара я кладу в чай, в каком порядке я мою кисточки и что я говорю лисе, когда у неё не получается хвост. Вы знаете обо мне больше, чем любой человек на этой планете, включая мою мать, которая знает только то, что я «рисую что-то», «деточка», и, наверное, «денег нет». А я о вас знаю — шрам, кофе чёрный, спит в коридоре.
— Этого достаточно.
— Для чего?
— Для безопасности.
— А для жизни?
Пауза. Та самая его, длинная, в которой что-то происходит внутри. Я научилась их распознавать: короткая пауза — обдумывает ответ. Средняя — решает, отвечать ли. Длинная — борется с собой. Эта была длинной.
— Мы не живём, — сказал он. — Я работаю. Вы под моей охраной.
— Мы едим за одним столом, пьём из одних чашек, дышим одним воздухом. Вы слышите, как я сплю. Я слышу, как вы заводите будильник на шесть. Это — жизнь, Роман. Неудобная, странная, но жизнь.
— В армии тоже едят за одним столом. Это не значит, что делятся биографиями.
— Я не прошу у вас биографию. Я спрашиваю про шрам.
Он посмотрел на меня. Серые глаза неподвижные, как всегда. Но что-то... Тень. Движение за стеклом. Как рыба в мутной воде: знаешь, что она там, но не видишь.
— Осколок, — сказал он. — Сирия.
Два слова. Короткие, тяжёлые. Я ждала чего-нибудь ещё. Подробности, историю, «мы выходили из здания» или «ехали в колонне». Что-нибудь.
Ничего.
— И всё?
— Всё.
— Осколок. Сирия. Это два слова.
— Достаточно.
— Для контракта.
— Для всего.
Я допила чай. Поставила чашку. Посмотрела на него через стол, через десять дней и десять ночей, которые мы провели рядом и которые не сделали нас ближе. Или сделали, но он этого не признает. Потому что признать — значит впустить. А впускать — опасно. Я уже видела это: как он закрывает дверь каждый раз, когда я подхожу слишком близко. Не хлопает — закрывает. Тихо, точно, на замок.
— Когда-нибудь расскажете, — сказала я.
— Нет.
— Посмотрим.
Он посмотрел на меня. И, впервые, в его глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес. К моему «посмотрим». К моему упрямству, которое он читал как угрозу.
— Вы упрямая, — сказал он.
— Это лучшее, что мне говорили за неделю.
— Это не комплимент. Упрямые самые сложные объекты. Непредсказуемые. Выходят за краской без предупреждения.
— О, так мы снова про краску.