— Вы знаете, что кофе с молоком и двумя ложками сахара — это мой любимый, а не стандартный?
— Да.
— Откуда?
— Наблюдение.
— Вы наблюдали, сколько ложек сахара я кладу?
— Я наблюдаю всё. Две ложки — часть «всего».
Она подняла бровь. Тот миллиметр, который я замечал каждый раз.
— А что ещё — часть «всего»?
— Вы спите на левом боку. Рисуете правой рукой, но чашку берёте левой. Едите мало — два раза в день, нерегулярно. Разговариваете с лисой. Материтесь, когда не получается хвост, тихо, думаете, что не слышу.
— Вы слышите, как я матерюсь?
— Стены тонкие.
— Я же шёпотом.
— У меня хороший слух.
Пауза. Она смотрела на меня. Потом засмеялась. Коротко, хрипло, неожиданно. Впервые за два дня после звонка.
— Значит, вы знаете, что я говорю лисе, когда у неё не получается хвост?
— «Ты лиса или пьяный мужик.»
— Боже.
— И «куда, куда ты опять, влево, я сказала влево».
— Боже мой.
— И «морда, не рожа, у тебя морда, изящная, с хитринкой, не бульдог».
Она закрыла лицо ладонями. Смеялась в ладони, глухо, с красными ушами. Стыд? Нет. Не стыд. Что-то другое — лёгкость. Впервые за неделю — лёгкость.
— Вы кошмарный человек, — сказала она.
— Я наблюдательный.
— Вы наблюдательный кошмарный человек.
— Принимаю.
Она убрала руки от лица. Посмотрела на меня. Глаза голубые, мокрые от смеха, с тёмными кругами. Красные уши. Моя футболка.
Красивая.
Факт. Объективный. Не имеет отношения к работе. Красивая, как красивый закат, или красивая машина, или красивый выстрел: оценка, констатация, мимо. Красивая и всё. Дальше — работа.
Красивая и в моей футболке.
Дальше только работа.
После кофе она принесла лису.
Не ту — новую. Оказалось, пока я думал, что она рисует старую, — она уже начала заново. Чистый лист. Новая лиса. Без пятна на морде, без кривого хвоста. Другая, но та же: рыжая с глазами.
— Посмотрите, — сказала она. И положила лист на стол, между нашими чашками.
Я посмотрел.
Лиса. Акварель. Рыжий, оранжевый. Тонкие линии — усы, шерсть, контур ушей. Мастерство очевидное, даже мне, человеку, который в живописи понимает, как в балете: абсолютно ничего. Но я видел. Лиса была живой. Смотрела с листа и усмехалась.
И хвост.
— Хвост кривой, — сказал я.
Тишина. Она посмотрела на меня. Потом на лису. Потом на хвост. Потом опять на меня.
— Это, — сказала она, и в её голосе было что-то новое, — авторский стиль.
— Стиль, когда специально. А это случайно.
— Откуда вы знаете?
— Вы ругали лису за хвост четыре ночи подряд. Если бы специально, то не ругали бы.
Она открыла рот. Закрыла. Открыла.
— Вы невозможный человек.
— Мне говорили.
Она забрала лису. Прижала к груди, как ребёнка, как ценность, как то, за что держишься.