Он заметил, что я смотрю. Поднял глаза. Серые, светлые.
— Что?
— Ничего. Смотрю.
— Зачем?
— Рисую вас. Мысленно.
Пауза. Его лицо не изменилось — профессиональное, спокойное. Но что-то… похожее на ту почти улыбку, которую я ловила карандашом двенадцать раз и ни разу не поймала.
— Я плохая натура, — сказал он.
— Все так говорят.
— Я неподвижный и скучный.
— Вы самый неподвижный и нескучный человек, которого я видела.
Он посмотрел на меня. Долго — три секунды, четыре, он считал, я видела. Потом опустил глаза в чашку.
— Пейте кофе, — сказал он. — Стынет.
Я пила. Он пил. Утро. Тишина.
Но другая тишина. Не тяжёлая, не мёртвая. Рабочая — его слово. Тишина двух людей, которые привыкают друг к другу. Как привыкаешь к новой кисточке: первые дни неудобно, жёстко, не слушается. Потом рука привыкает, и кисточка становится продолжением пальцев, и ты не замечаешь, где заканчивается рука и начинается щетина.
Он становился продолжением моей жизни, моего утра, моего кофе. Я не замечала, когда это началось: между первой чашкой и двенадцатым портретом, между «мне не нужна охрана» и «вы самый нескучный человек». Он врастал, как его ботинки у двери, как его куртка на вешалке, как его запах — мыло, металл, который теперь был частью квартиры. Частью воздуха.
Страшно? Да. Потому что звонок. Потому что «красивые руки». Потому что кто-то хочет забрать у меня то, без чего я — не я.
Но он между мной и дверью. Каждую ночь. На полу. В четырёх шагах. Стена.
Стена. Которая наливает воду и варит кофе на двоих и говорит «пейте, стынет» голосом, от которого хочется рисовать.
Стены не разговаривают. Не наливают воду. Не бегут по улицам за девчонками, которые вышли за краской. Не сидят на полу в коридорах.
Он — не стена.
Но если я скажу это вслух, он не согласится. Потому что для него быть стеной безопасно. Стена не чувствует. Стена не теряет. Стена стоит и всё.
А люди — падают.
Он это знает. Лучше, чем я. Я потеряла отца, которого не любила (или любила, я не успела ещё разобраться). Он терял кого-то, кого любил. Я это видела в его глазах, в его руках.
Я допила кофе. Поставила чашку. Встала.
— Роман.
— Да.
— Спасибо, что сидите в коридоре каждую ночь.
— Рабочая позиция.
— Я знаю, спасибо.
Ушла в спальню. Закрыла дверь. Открыла блокнот — тринадцатый портрет. Его лицо в анфас. Глаза — серые. Шрам. Челюсть.
И впервые — почти улыбка. Чуть-чуть. Намёк. Не улыбка даже, «пожалуйста». Так выглядит его «пожалуйста» на бумаге: микродвижение, которое меняет всё лицо.
Я рисовала и думала: тринадцать портретов. Чёртова дюжина. Суеверие для суеверных.