Нашла. Лиса нашла. И я тоже. Хотя мой дом был странным: чужая квартира, мёртвый отец, убитые кисточки и мужчина, который спал за стеной и считал мои вдохи.
Последняя иллюстрация: лиса стоит на пороге. Маленького дома, с покосившейся крышей и кривым забором (кривым — специально, авторский стиль). Стоит и смотрит. Хитрые глаза, рыжий хвост — тот самый, который не получался двадцать раз, а на двадцать первый получился. Ровный. Красивый.
Нет. Не ровный. Я посмотрела и поправила. Чуть-чуть. На миллиметр. Влево. Кривой. Потому что «кривой был лучше». Потому что он прав.
Кривой хвост. Авторский стиль.
И последнее. То, что я добавила в последнюю секунду, тонкой кисточкой, номер два, «Рублёв» (та, которую он купил). Маленькая деталь. Над правым глазом лисы. Тонкая полоска — белая, по рыжей шерсти. Шрам. Маленький. Едва заметный.
Шрам от кирпича. В Хомсе.
Лиса со шрамом. Моя лиса — его шрам. На её морде, на её рыжем лице, в её хитрых глазах его след. Маленький. Навсегда.
Я отложила кисточку. Посмотрела на рисунок — мокрый, мерцающий в свете лампы. Лиса стояла на пороге дома и смотрела на меня — хитро, тепло, с шрамом над глазом, с кривым хвостом. Красивая. Странная. Настоящая.
Утром показала ему.
Он пил кофе — чёрный, без сахара, утренний ритуал. Я положила лист на стол, между чашками, как тогда в первый раз, когда показала лису с кривым хвостом и он сказал «хвост кривой».
Он посмотрел. На лису. На дом. На хвост кривой. На шрам белый, тонкий, над правым глазом.
Молчание. Долгое. Не рабочее — то, другое. В котором что-то происходило. За стеной, которая была уже не стеной. За глазами, которые были уже не сканерами. В том месте, где жили часы и два стакана.
— У лисы шрам, — сказал он тихо.
— Да.
— Над бровью.
— Над глазом. Но — да.
Молчание. Он смотрел на лису. На шрам. На маленькую белую полоску, которую я нарисовала тонкой кисточкой в три часа ночи, пока он спал.
— Ты.., — сказал он и замолчал.
— Я что?
— Ты нарисовала меня. В свою книгу. В свой мир. В лису.
— Ну, технически — это шрам, а не ты. Ты целиком не помещаешься в лису. У тебя только две ноги, а лиса требует четырёх, и мы уже выяснили, что с ногами у тебя проблемы.
Он смотрел на рисунок. И я видела. Не миллиметр, не уголок рта. Другое. Глаза серые, светлые, с крапинкой стали мокрыми. Не слёзы — влага. Тонкий слой, который он стиснул зубами и не выпустил. Но я видела. Художница. Вижу всё.
Он не плакал. Роман Дроздов не плачет. Роман Дроздов стискивает зубы, и желваки двигаются, и глаза мокнут, и он давит, как давит всё, что мешает рабочему состоянию.