Она звонила редко. Раз в полгода — обновления по юридическим вопросам, которые я не понимала и не хотела понимать. Наследство, доли, акции — слова из языка, на котором я не говорила и не собиралась учиться.
Я взяла трубку.
— Яся.
Её голос. Не такой, как обычно — сухой, деловой, с лёгким сарказмом. Другой. Тише. Осторожнее. Как ступают по льду, когда не знают, выдержит ли.
— Привет, Маргарита. Что случилось?
Пауза. Маргарита не делает пауз. Маргарита говорит, как печатает: быстро, точно, без пробелов. Если Маргарита молчит — значит, то, что она скажет, изменит всё.
— Яся. Твой отец мёртв.
Кисточка в моей руке дрогнула. Кадмий оранжевый. Капля упала на лист, на лису, на её хитрую морду. Расплылась пятно.
— Что? — спросила я.
Глупое слово, бессмысленное. Я слышала. Поняла. Но рот сказал «что», потому что голова ещё не впустила эту мысль.
— Застрелен. Сегодня утром. В машине, на Рублёвке. Водитель тоже. Полиция на месте.
Я смотрела на лису. На пятно кадмия, которое расплылось по её морде и сделало её похожей на кого-то другого. Не на лису, а на что-то раненое. Рыжее пятно на белой бумаге.
— Яся? Ты слышишь?
— Слышу.
— Тебе нужно приехать. Ко мне в офис. Сегодня. Есть вещи, которые нельзя говорить по телефону.
— Какие вещи?
— Наследство. Безопасность. Ты — единственная наследница, Яся. И есть угрозы.
Угрозы. Слово из его мира — из мира отца, из мира денег, кабинетов и людей в костюмах, которые говорили «Виктор Сергеевич» с таким уважением, от которого пахло страхом. Я ушла из этого мира в восемнадцать. Забрала кисти, кроссовки и ушла. Семь лет назад. Отец звонил первым. Потом перестал. Я не звонила ни разу.
И теперь он мёртв.
— Яся. Приезжай. Пожалуйста.
Маргарита не говорит «пожалуйста». Никогда. Это слово — как красный флаг: если Маргарита просит — значит, дело плохо.
— Хорошо, — сказала я. — Еду.
Повесила трубку. Положила телефон на подоконник. Рядом с тюбиками, рядом с кисточками, рядом с банкой мутной воды, в которой плавали остатки кадмия.
Посмотрела на лису.
Пятно расползлось. Морда — испорчена. Хвост — кривой. Шестая попытка — провал.
Я должна была что-то почувствовать. Горе, шок, боль — что-то из того набора, который полагается, когда тебе говорят «твой отец мёртв». Полагается, как подарок на день рождения, как тост на свадьбе, как слёзы на похоронах. Полагается.
Я не чувствовала ничего.
Пустота. Белая, ровная, как лист бумаги до первого мазка. Ни цвета, ни формы, ни тени. Мой отец — человек, который дал мне жизнь и фамилию и первый набор акварели, и который потом стал чужим, — мёртв. И внутри меня — лист. Чистый.