— Что тебе оставалось? — сказала я тихо, тем тоном, который Роман называл «сочувствием прячущего», тоном, в котором не было ни слова обвинения, и поэтому он становился западнёй.
Он вздохнул. Долгий вздох человека, который снял пиджак после длинного дня.
— Что мне оставалось, деточка. Любить его. И знать. И ждать.
Любить. И знать. И ждать.
Три глагола. Поодиночке про родственное горе, про предчувствие, про усталое бессилие. Три вместе про человека, который любил брата, знал, что с ним сделают, и ждал, когда.
Не потому что хотел. Потому что приготовил.
Я смотрела в его карие глаза и держала лицо — улыбку, понимание, сочувствие и внутри у меня всё горело. Не красным, не яростным — белым. Чистым. Как бумага, на которой ещё ничего не написано. Как пустота, которая была после звонка Маргариты. Белое пламя, ровное, безграничное.
— Я подготовлю документы, — сказала я, поднимаясь. — Маргарита свяжется. Спасибо, дядя Игорь. За честность.
Он обнял меня на прощание — одеколон, «деточка», тёплые руки, и я стояла в его объятиях и думала: вот так обнимает человек, который убил твоего отца.
На улице — солнце. Апрель. Москва, яркая и громкая и совершенно равнодушная к тому, что я только что сделала. Люди шли мимо, и деревья зеленели, и город жил своей жизнью, и никто, никто не знал, что девочка в тёмно-зелёном платье несёт в серьге доказательство убийства.
Я стояла на тротуаре и не могла сделать шаг, потому что ноги стали ватными, и руки ватными, и мир — мягким и бесформенным, как акварель, в которую плеснули слишком много воды.
Сорок минут. Самый длинный портрет в моей жизни, нарисованный не кисточкой, а лицом. Каждая улыбка — мазок. Каждое «конечно, дядя Игорь» — линия. Каждый кивок — тень, полутон, лессировка. Я рисовала себя. Ту Ясю, которая «поумнела». Ту «деточку», которая сдалась. Портрет послушной племянницы для единственного зрителя, который не должен был заметить, что это подделка.
Не заметил. Потому что видел то, что хотел видеть. Потому что жадные — слепые. Потому что победители — болтливы. Роман был прав. Во всём, чёрт возьми, во всём прав.
Его рука на моей спине. Между лопаток. Тяжёлая. Горячая. Роман вышел следом — два шага, четыре метра сократились до нуля, и его ладонь легла на моё место, на то место между лопаток, которое он нашёл в первую неделю и с тех пор не терял.
Я не обернулась. Не нужно. Знала, что это он. По весу руки. По теплу. По запаху — мыло, металл, и сегодня немного пота, потому что он тоже нервничал, тоже считал минуты, тоже сидел с перекрытым горлом и меню, которое выучил наизусть.