Я подошла к столу, и он встал — галантно, по-старомодному, как встают мужчины, которые выросли в советских семьях и научились вежливости раньше, чем подлости. Обнял привычно, крепко, с одеколоном, который был похож на отцовский и от которого мне хотелось задержать дыхание и не вдыхать.

— Деточка, — сказал он, отстраняясь, держа меня за плечи, разглядывая. — Как ты похорошела. Платье чудесное.

В платье я чувствовала себя чужой — как лиса, которую нарядили в костюм зайца и отправили на заячий бал. Я улыбалась зубами, губами, мышцами лица, которые делали то, что нужно, пока всё остальное внутри сжималось и каменело и держалось.

За два столика от нас сидел мужчина в рубашке — тот самый «отдельный жанр», который я обещала нарисовать. Роман пил воду и изучал меню с выражением лица, которое ничего не выражало, но я знала, что за этим меню — серые глаза, которые видят всё, и наушник, через который он слышит каждое моё слово. Четыре метра. Две секунды. Рядом.

Я села напротив Игоря лицо к лицу, как Роман учил: смотреть в глаза, потому что сдавшиеся смотрят в глаза, а прячущие отводят. И я смотрела, и его глаза были карими, тёплыми, с морщинками, и в них была радость, и от этой радости меня тошнило, потому что он радовался моему приходу, моей капитуляции, моей «деточке, которая наконец поумнела».

— Дядя Игорь, — сказала я голосом, спокойным и ровным, как будто говорила о погоде, — я хочу поговорить о наследстве.

Он откинулся на стуле, нога на ногу, бокал вина в руке — красное, густое, которое он покачивал медленно, как покачивают маятник, гипнотизируя.

— Конечно, деточка. Я — весь внимание.

Я сделала глоток воды и подумала: серьга в левом ухе — тяжёлая, непривычная, как чужая мысль, которую повесили и забыли снять. Микрофон работал. Запись шла. Каждое слово превращалось в улику или не превращалось, в зависимости от того, что он скажет.

— Я много думала, — начала я, и это была правда, потому что я действительно думала, только не о наследстве, а о кисточках и о перекрёстке. — Бизнес — это не моё. Ты знаешь, я всегда хотела рисовать. Папа не понимал, ты тоже, наверное. Но это — моё. А стройки, контракты, подрядчики — это папино. Было папино.

«Было.» Слово упало на стол между нами, как капля кадмия на белый лист — тяжело, ярко, необратимо. Было, потому что его нет. Потому что кто-то решил, что бизнес важнее жизни.

Игорь кивал, понимающе, сочувственно, с видом человека, который скорбит и одновременно планирует, как перекроить освободившийся кабинет.

— Деточка, — сказал он, и в его голосе впервые за встречу появилась та усталость, которую копят годами и не показывают никому, кроме своих. — Ты пойми. Я с Витькой с шести лет. Мы в одной квартире на Преображенке выросли. Одна тарелка борща на двоих по средам, потому что мать работала в две смены. Я ему уроки писал, он за меня во дворе от пацанов отбивался. Понимаешь?