Саша замирает. Прищуривается. И я понимаю, что проговорилась.
— А в чём? — тихо спрашивает она. — Или в ком, Лад?
Молчу. Кручу бокал. Сказать нельзя. Никому, ни единого слова. Он партнёр отца, он мой начальник, у него через неделю помолвка, его видела сама Саша — со спины, у клуба. Стоит мне открыть рот и всё посыплется: и я, и отец, и сделка, и две чужие свадьбы.
— У тебя есть кто-то, — говорит Саша медленно, читая меня, как открытую книгу, потому что она всегда меня читает. — Ты влюблена. И явно не в своего жениха. У тебя лицо человека, который влюбился по уши и страдает. — Она хватает меня за руку. — Лад, кто он? Почему нельзя мне сказать?
— Никого нет, — говорю я. Глядя ей в глаза. Глухим голосом.
— Лада.
— Саш.
— Ты со мной с восьмого класса. — Она не отпускает мою руку. — Я знаю, когда ты врёшь. Вот сейчас ты мне врёшь.
Молчу. Вот и всё, что у меня осталось, — молчать, пока она не устанет.
И тут звонит телефон. «Глеб» на экране — крупно, с сердечком, которое он сам себе поставил.
Саша смотрит на экран. Потом на меня.
— Возьми, — говорит она.
Беру. В трубке голос — бодрый, довольный:
— Ладусь, не разбудил? Мама спрашивает про открытки — кремовые или айвори? Говорит, разница принципиальная.
— Айвори, — отвечаю. Я не знаю, в чём разница.
— Отлично. Целую. Спи.
Гудки. Я кладу телефон экраном вниз, будто он может ещё что-то сказать.
— Айвори, — повторяет Саша без выражения. — Ладусь.
И столько в этом всего, что можно не продолжать.
— Он хороший, — говорю зачем-то.
— Он удобный, — поправляет Саша. — Это разные вещи, Лад. Это тот, из клуба? — вдруг спрашивает она. — Тот, с кем ты ушла? Ты ж сказала, больше не видела. Это он, да? Вы как-то нашлись?
И вот тут у меня обрывается сердце, потому что Саша близко, очень близко, она памятливая, она видела его рост, плечи, повадку, и если она ещё чуть-чуть копнёт, если хоть раз увидит его рядом со мной…
— Нет, Саш, — говорю я твёрдо. — Тот из клуба — призрак, я его правда больше не видела. Нет никакого «он». Я просто… вымоталась. Работа сложная, свадьба эта дурацкая, спать не могу. Вот и всё. Честно.
Она щурится. Не верит — я вижу, что не верит ни единому слову. Но и не дожимает, потому что она хорошая подруга и знает: когда я закрываюсь, дави не дави — бесполезно.
— Ладно, — говорит она наконец. — Не хочешь — не говори. Но я тебя предупреждаю, Лад, по-честному. — Она сжимает мою руку крепко. — Я не знаю, в кого ты там влюбилась и почему молчишь. Но я вижу, что оно тебя жрёт. И что оно — запретное, иначе ты бы мне сказала в ту же секунду, ты ж не умеешь молчать. А запретное всегда заканчивается одинаково: больно. Кто-то один остаётся раздавленным. И, судя по твоему лицу, этот кто-то — ты. — Она смотрит на меня в упор. — Ты невеста, Лад. У тебя осенью свадьба. Не наделай беды, которую не разгребёшь. Не сожги себе жизнь ради того, кто в итоге тебя не выберет. Слышишь?