— Да.
— На полу?
— Да.
— Каждую ночь?
— Да.
Она смотрела на меня сверху вниз — я на полу, она стоит. Маленькая, босая, с пятном на скуле. Голубые глаза в темноте коридора казались огромными, тёмными, глубокими. Уставшими.
— Зачем? — спросила она.
— Между вашей дверью и входной. Контролирую оба направления.
— В коридоре? На полу? Каждую ночь?
— Да.
— У вас есть кровать. В гостевой. С матрасом и подушкой.
— Кровать далеко от вашей двери. Семь шагов. Коридор — четыре.
— Три шага. Вы не спите из-за трёх шагов?
— Три шага — полторы секунды. Полторы секунды — достаточно.
Она молчала. Смотрела. В её лице что-то менялось. Не жалость, я бы увидел жалость и закрыл. Не удивление — удивлялась раньше, привыкла. Что-то другое.
— Для чего достаточно? — спросила она.
Для всего. Для выстрела. Для удара ножом. Для взрыва. Полторы секунды между «жив» и «мёртв». Я знал. На практике. Не на теории. На практике.
Три минуты. Взрыв. Машина горит.
Полторы секунды ещё быстрее.
— Для всего, — сказал я.
Она стояла. Молчала. Потом сделала то, чего я не ожидал.
Села рядом. На пол. В коридоре. Прислонилась к стене напротив меня. Ноги скрещены, рубашка на коленях. Метр между нами. Пол — холодный, паркет.
— Что вы делаете? — спросил я.
— Сижу.
— Зачем?
— Потому что вы сидите. А я не могу спать.
Логика. Странная, кривая, не моя, но логика.
— Вам нужно спать, — сказал я.
— Вам тоже.
— Мне нет. Я на дежурстве.
— Каждую ночь дежурство?
— Да.
— Вы вообще когда-нибудь спите?
— Когда объект спит.
— Объект не спит.
— Вижу.
Молчание. Коридор. Темнота. Два человека на полу, по разные стороны. Метр паркета между нами.
— У вас краска на лице, — сказал я.
— Это берлинская лазурь.
— Похоже на синяк.
— Это не синяк. Это такой цвет.
— Цвет, который выглядит как синяк.
— Вы видите синяк. Я вижу цвет. Разница восприятия.
Я посмотрел на неё. Она на меня. В темноте только контуры: её светлые волосы, моя стриженая голова. Её рубашка в пятнах. Моя — чёрная, чистая.
— Мы очень разные люди, — сказала она.
— Это не имеет значения.
— Для контракта нет. Для жизни да.
— Я не живу. Я охраняю.
— Это грустно.
— Это эффективно.
Пауза. Она чуть наклонила голову. Посмотрела внимательно, долго, как смотрят на рисунок, который не получается, и пытаются понять почему.
— Вы ведь так не думаете, — сказала она.
— Думаю.
— Нет. Человек, который думает «я не живу», не варит кофе на двоих в шесть утра.
Не ответил. Нечего отвечать. Она права. И от этого хуже. Потому что «права» — это трещина. А трещина — это Лена. А Лена — это машина. А машина — это три минуты.
Не думать. Не сейчас.
— Идите спать, — сказал я.