Он ушёл в душ. Восемь минут — я засекала (он научил считать; проклятый Дроздов со своим счётом). Семь минут в душе. Потом одевается, выходит. Итого — двенадцать минут. У меня есть двенадцать минут.
Кроссовки. Куртка. Ключ от квартиры — на тумбочке, мой экземпляр, Маргарита дала. Телефон в карман.
Дверь. Три оборота. Лифт. Кнопка. Первый этаж.
Свобода.
Москва ударила в лицо — мокрая, мартовская, с запахом талого снега и выхлопа. Я стояла у подъезда и дышала. Жадно, полной грудью, как ныряльщик, который пять дней был под водой. Небо серое, низкое. Тротуар мокрый. Люди обычные, в куртках, с зонтами, с лицами, на которых не было написано «объект» или «мишень» или «мёртвый».
Нормальные люди. Нормальный мир. Нормальный город.
Я пошла. Шла быстро, не бежала, но быстро. По Хамовническому, к набережной, потом в метро. Покровка. Арт-магазин. Кадмий оранжевый. Кофе. Жизнь.
Двенадцать минут.
Я не дошла.
Он появился на седьмой минуте. Из ниоткуда, как будто материализовался. Секунду назад его не было. Секунду спустя вот он. Рядом. В куртке, мокрые волосы — из душа, не высох, — ботинки, лицо.
Его лицо.
Я видела Дроздова спокойным. Видела профессиональным. Видела без выражения, как стена, как камень, как функция в человеческом теле. Но никогда не видела таким.
Не злость. Хуже. Контролируемый ад. Глаза — те самые, серые, светлые, которые сканировали комнаты и считали выходы, — сейчас были неподвижными. Мёртвыми. Как глаза человека, который решил и решение уже принято, и обсуждения не будет.
Он взял меня за локоть. Не больно, но крепко. Его пальцы — жёсткие, горячие, сквозь куртку. Развернул. К подъезду.
— Отпустите, — сказала я.
— Нет.
— Дроздов!
— Нет.
Он шёл быстро, широко, я не успевала, спотыкалась. Его рука на моём локте, как скоба. Я дёрнулась — бесполезно. Не только потому что он сильнее, а еще и потому что он держал меня так, что вырываться было просто бессмысленно: точно, профессионально, без давления.
Подъезд. Лифт. Кнопка. Седьмой этаж. Дверь. Он втолкнул меня не грубо, но твёрдо, как закрывают калитку: внутрь, и всё.
Дверь за спиной на три оборота. Цепочка.
Я стояла в прихожей. Куртка, кроссовки, задыхающееся дыхание. Он — напротив. Мокрые волосы, мокрая куртка. Он бежал. По улице, в марте, с мокрыми волосами, без шапки бежал за мной.
— Вы, — сказал он, и его голос был таким, каким я не слышала: низкий, тихий, вибрирующий, — только что вышли из квартиры. Без меня. Без предупреждения. Без оружия. На улицу, где на вас открыт контракт.
— Мне нужна краска, — сказала я.
— Краска?!
— Кадмий оранжевый. У меня кончился.