Голод.
Не физический — другой. Тот, который бывает, когда человек три года не ел и вдруг — запах. Не еда — запах. Обещание еды, которой нет. И он стоит, и голодает, и не может ни взять, ни отвернуться.
Я видела его голод. В его глазах. В его неподвижности — абсолютной, каменной, как будто он боялся, что, если двинется, то рухнет.
— Роман, — сказала я. Тихо. Потому что коридор маленький, и громкий звук здесь оглушительный.
Он не ответил.
— Я несу чай, — сказала я.
Зачем — не знаю. Констатация. Его манера заразная, как грипп.
— Вижу, — сказал он. Хрипло. Не его голос — чужой, ржавый.
— Вы стоите в коридоре и мы не можем разойтись.
— Можем. Один должен отойти к стене.
— Кто?
Тишина. Секунда. Две. Чай в моих руках — горячий, обжигал пальцы, но я не двигалась. Стояла. Он стоял.
Он шагнул. Ко мне.
Его рука на чашке. Мои пальцы под его рукой. Горячая керамика. Его кожа — жёсткая, сухая. Разбитые костяшки на моих пальцах. Он взял чашку из моих рук, аккуратно, не расплескав. Поставил. На пол. Рядом со стеной. Медленно, точно, как ставят бомбу на предохранитель.
Потом выпрямился. И стоял.
Мы стояли в коридоре — я и он. Без чашки, без преграды, без ничего. Полшага. Его дыхание в моих волосах. Тёплое. Частое. Не ровное — частое. Роман Дроздов, который контролировал всё — пульс, голос, лицо не контролировал дыхание. Впервые.
Я подняла глаза. Он опустил. Встретились.
Серые. Голодные. Близко… так близко, что я видела: в левом — крапинка, тёмная, у зрачка. Деталь, которую невозможно увидеть с расстояния десяти шагов. Только с одного. Только вот так.
— Это плохая идея, — сказал он шёпотом.
— Знаю, — сказала я, тоже шёпотом.
— Я не должен.
— Я знаю.
— Если я сейчас…
Он не договорил.
Потому что я встала на цыпочки и поцеловала его.
Коротко. Легко. Одно касание моих губ к его. Мягкое, невесомое. Почти — не поцелуй. Почти — показалось.
Не показалось.
Его тело целиком вздрогнуло. Как стена, по которой пошла трещина: секунду стоит, потом осыпается. Он секунду стоял. Потом осыпался…
Его руки на моём лице. Обе. Большие, жёсткие, горячие. Пальцы в моих волосах, за уши, на затылок. Притянул резко, сильно, без нежности. И поцеловал. Не так, как я. Не легко. Не невесомо.
Жёстко. Голодно. С рычанием — тихим, из горла, из груди, из того места, где три года копилось.
Меня вжало в стену. Спиной в тёмное дерево, затылком в панель. Больно? Нет. Не успела понять — больно или нет, потому что его губы — на моих, его язык ворвался в мой рот, его тело по всей длине моего, прижало, впечатало моё, как штамп в документ. Тяжёлый. Горячий. Твёрдый.