Двадцать третье августа.
Вторник. Утро. Солнце. Она в машине, ждала. Я вышел за кофе. Из автомата на углу, пятьдесят метров от машины. Идти, взять, вернуться. Три минуты.
Пятьдесят метров. Три минуты. Два стакана — её и мой.
Взрыв на второй минуте. Я стоял у автомата. Нажимал кнопку. «Капучино» для неё. «Эспрессо» для меня.
Звук. Не как в кино. В кино взрывы красивые, с огнём и дымом. В жизни — удар. Воздух в грудь, в уши, в голову. Потом тишина. Потом звон. Потом крик, чей-то.
Я обернулся. Машина горела. Не «загорелась» — горела. Вся, целиком. Чёрный дым, оранжевое пламя.
Два стакана в руках. Горячие. Картонные. Я стоял. С двумя стаканами. И смотрел, как горит. Не побежал. Не крикнул. Стоял.
Потом побежал. Бросил стаканы. Побежал к машине. Жар за десять метров, за пять. Кто-то схватил, оттащил. «Нельзя! Нельзя, парень!» Я вырывался. Не вырвался. Трое держали. Я смотрел.
Её нашли. Экспертиза. Опознание. Закрытый гроб.
Три минуты. Пятьдесят метров. Два стакана кофе.
С тех пор я не пью из автоматов. Варю сам. Дома. Где всё рядом. Где нет этих пятидесяти метров. Где всего четыре шага.
С тех пор — объект не человек. Потому что, если человек, то ты выходишь за кофе. Потому что хочешь принести ей капучино. Потому что она любит с молоком. Потому что — утро, солнце, вторник. Обычный день. Пятьдесят метров. Три минуты.
Потому что — любишь. И от этого — убиваешь. Не пулей. Кофе.
Штык знал. Штык единственный, приехал в тот день. Нашёл меня на полу, в квартире, которую мы делили. В её квартире.
Два дня Штык сидел рядом. Молча. Не говорил «не твоя вина». Не говорил «держись». Сидел. Потом сказал: «Вставай, Ром. Надо жить.»
Встал. Надо жить. Живу. Три года.
Два стакана. Капучино и эспрессо. На асфальте. У автомата.
Вечер. Кухня.
Она вышла с лисой. Новой — почти готовой. Хвост на месте. Не кривой.
— Смотрите, — сказала она. Поставила перед мной. — Хвост у лисы ровный.
Я посмотрел. Лиса. Рыжая. Хвост ровный.
— Нравится? — спросила она.
— Кривой был лучше.
Она засмеялась. Коротко.
— Вы невозможный.
— Вы говорили.
Она убрала лису. Села напротив. Смотрела на меня внимательно, долго. С тем выражением, которое я видел на портретах. Тёплое. Тихое.
— Роман, — сказала она. — Тот женщина, которую ваш Штык упоминал. Лена.
Я замер. Не дышал. Секунда. Две.
— Вы слышали?
— Стены тонкие. У меня хороший слух.
Молчание. Она ждала. Не спрашивала, но ждала.
— Потом, — сказал я. — Не сейчас.
— Хорошо.
Не давила. Не просила. «Хорошо» и всё. Приняла. Как «посмотрим» — обещание, не требование.
Я сделал чай. Две чашки. Ей с молоком. Себе без.