Второе впечатление — глаза. Серые, светлые, неподвижные. Они не смотрели на меня. Они меня сканировали. Прошлись: лицо, руки, за моей спиной (помещение, выходы, слепые зоны). Две секунды. Он оценил меня, мастерскую и, видимо, три возможных сценария отступления, пока я думала, пускать его или нет.
Третье впечатление — шрам. Над правой бровью, небольшой, бледный. Старый. Не портил лицо, но менял. Без шрама он был бы просто никаким. Со шрамом — никаким с историей.
— Дроздов, — сказал он. — «Периметр». Назначен вашей охраной.
Голос ровный, сухой, без интонации. Как навигатор, который говорит «через двести метров поверните направо» тем же тоном, что и «вы прибыли на место». Никакой разницы. Поворот, прибытие, охрана — всё одинаково.
— Ярослава, — сказала я. — Но мне не нужна охрана.
— Знаю. Воронцова предупредила.
— И?
— И мне не нужно ваше разрешение.
Он не улыбнулся. Не извинился. Не добавил «простите» или «давайте обсудим». Констатировал. Земля круглая, вода мокрая, ваше разрешение не требуется. Точка.
Я стояла в дверях босая, в мужской рубашке, перемазанной охрой, волосы собраны карандашом, на щеке пятно берлинской лазури, которое я не сразу заметила и еще не успела смыть.
Он стоял на пороге — чёрная куртка, армейские ботинки, серые глаза, которые уже посчитали все выходы из моей жизни.
Два мира. Его — маршруты, протоколы, угрозы. Мой — кисточки, краска, лиса с кривым хвостом.
— Ладно, — сказала я. — Входите. Только ботинки снимите. У меня на полу акварели сохнут.
Он посмотрел вниз. На полу, действительно, лежали три листа, мокрые, с расплывшимися пятнами синего и рыжего. Лисы. Не очень удачные и всё ещё мокрые.
Он снял ботинки. Поставил у двери — ровно, параллельно, по-военному. И вошёл. В носках. Чёрных, разумеется.
Он осматривал мастерскую двадцать минут. Я сидела на диване с кофе и наблюдала.
Это было как смотреть на хищника в зоопарке. Нет — не в зоопарке. В дикой природе. Через стекло документального фильма. Он двигался бесшумно в носках по моему паркету, мимо моих банок, мимо моих кисточек. Не задел ни одной. Не сдвинул ни одного листа. Двигался как вода, которая обтекает камни и не оставляет следов.
Окна проверил. Все шесть. Открыл, закрыл, посмотрел на защёлки, на стекло, на расстояние от подоконника до земли. Покачал головой. Не мне — себе.
Дверь одна. Замок один. Он посмотрел на замок так, как врач смотрит на рентген с плохими новостями: молча, с профессиональным сочувствием.
Задняя дверь на кухню, из кухни во двор. Проверил. Замок — нет замка. Щеколда. Он посмотрел на щеколду. Потом на меня.